Шрифт:
Два родных брата Дениса Давыдова в рядах боевых офицеров готовились принять участие в сражении.
— Мы будем биться, как львы, потому что в нас — надежда, в нас — защита любезного Отечества… — глухим, низким голосом отвечал Ермолов. — Мы можем быть несчастливы. Но мы русские, и в несчастье победа будет одинаково гибельна для врага! — Он с горькой нежностью посмотрел на двоюродного брата, почитая ею идущим на верную смерть, и попросил: — Расскажи же поскорее о подробностях нового твоего назначения. Я каждую минуту жду адъютанта с вызовом к Михаилу Богдановичу…
Ермолов и с прибытием Кутузова оставался в должности начальника главного штаба 1-й армии и теперь имел, во своим расчетам, всею полчаса времени на проводы.
Давыдов приподнялся на локте и с гусарской беспечностью проговорил:
— Иду на злодеев с малой горсткой! Вчера вечером князь Багратион вызвал меня и объявил: «Светлейший согласился послать для пробы одну партию в тыл французской армии. Но, полагая успех предприятия сомнительным, назначает только пятьдесят гусар и сто пятьдесят казаков.
Он хочет, чтобы ты сам взялся за это дело». Я отвечал:
«Я бы стыдился, князь, предложить опасное предприятие и уступить исполнение его другому. Вы сами знаете, я готов на все. Надо принести пользу — вот главное, а для пользы людей мало!» — «Он более не дает». «Если так, — говорю я, — то иду с этим числом. Авось открою путь большим отрядам!» «Я этого от тебя и ожидал, — сказал князь Петр Иванович и добавил: — Впрочем, между нами, чего светлейший так опасается? Стоит ли торговаться несколькими сотнями людей, когда дело идет о том, что в случае удачи ты можешь разорить у неприятеля и заведенпя, и подвозы, столь для него необходимые? А в случае неудачи — лпшиться горсти людей…»
— В том числе и своей собственной головы, — бросил Ермолов.
— Да ведь ты не хуже моего знаешь, Алексей Петрович, что война не для того, чтобы целоваться! — мгновенно ответил Давыдов своим высоким, резким голосом. — Но слушай. «Верьте, князь, — объясняю я ему, — клянусь честью, что отряд будет цел. Для сего нужны только при отважности в залетах решительность в крутых случаях и неусыпность на привалах и ночлегах. За это я ручаюсь…
Только, повторяю, людей мало. Дайте мне тысячу казаков, и вы увидите, что будет». «Я бы тебе дал с первого разу три тысячи, ибо не люблю ощупью дела делать. Но об этом нечего и говорить. Светлейший сам назначил силу отряда — надо повиноваться!..»
— Ах, князь Петр Иванович! Лев с орлиным сердцем! — воскликнул Ермолов. — Узнаю любимца русского солдата!
— Тогда Багратион, — продолжал Денис Давыдов, — сел писать и написал мне собственною рукою инструкцию, а также письма к командиру Ахтырского гусарского полка Васильчикову и генералу Карпову. Одному — чтобы назначил мне лучших гусар, а другому — казаков. Спросил: имею ли карту Смоленской губернии. У меня ее не было. Он дал мне свою и, благословя меня, сказал: «Ну с богом! Я на тебя надеюсь!»
Давыдов поднялся, вынул из-за обшлага два документа и подал их Ермолову. То были карта Смоленской губернии, Юхновского уезда, вычерченная от руки, и Инструкция Ахтырского гусарского полка подполковнику Давыдову, в которой значилось:
«Предписываю Вам предпринять все меры беспокоить неприятеля со стороны нашего левого фланга и стараться забирать их фуражиров не с фланга его, а в середину и в зад, расстроивать его обозы, парки, ломать переправы и отнимать все способы. Словом сказать, я уверен, что, сделав Вам такую важную доверенность, Вы почтитесь доказать Вашу расторопность и усердие и тем оправдаете мою к Вам доверенность и выбор. Впрочем, как и на словах я Вам делал мои приказания, Вам должно только меня обо всем рапортовать, а более никого. Рапорты же Ваши присылать ко мне тогда, когда будет удобный иметь случай.
О движениях же Ваших никому не должно ведать, и старайтесь иметь в самой непроницаемой тайности. Что же касается до продовольствия команды Вашей, Вы должны иметь сами о пей попечение.
Генерал от инфантерии кн. Багратион».
Ни Денис Давыдов, ни Ермолов, читавший инструкцию, не подозревали, что то была последняя служебная бумага, подписанная Багратионом.
Со вступлением в Смоленскую губернию Наполеон очутился в безлюдной пустыне.
В понятии французов и их союзников только Смоленск составлял рубеж, где кончалась Польша и начиналась Россия. Поэтому, переступив за Смоленск, они почитали себя на земле неприятельской, полагая насильственные поступки позволительными и предаваясь всяческим неистовствам. На своем пути они ничего не щадили, грабили и жгли. Подле изб раскладывали бивачные огни и не гасили их, подымаясь с ночлегов. Дома и биваки загорались, пламя распространялось по селениям и городам. Огонь разводился часто единственно из удовольствия вредить; неприятель не оставлял за собою ничего, кроме пепла, в отмщение за то, что нигде не находил жителей. Беспорядков никто не прекращал, и солдаты предавались им, как будто имея на то разрешение начальства. В церквах помещались без разбора люди, лошади, обозы…
В Гжатске Наполеон узнал о прибытии в русскую армию Кутузова. Уверенный, что пробил час решающей битвы, он остановился на два дня для подготовки к ней.
22 августа Наполеон выступил из сожженного собственными солдатами Гжатска, имея на левом крыле корпус Евгения Богарнэ и корпус Понятовского на правом; остальные войска следовали столбовой дорогой за авангардом, состоявшим под начальством Мюрата. 23 числа Мюрат атаковал у села Гриднева, в пятнадцати верстах от Бородина, русский арьергард, которым командовал Коновиицын.