— Это записка от ее медсестры. — Мэтью поднял послание вверх, чтобы Джейн было удобно прочитать. — Сара заболела, и решено было послать за мной. У нее хрупкое здоровье, и теперь… Я должен ехать, и мне бы хотелось, чтобы вы отправились со мной — надо позаботиться о ней.

— Здесь поблизости есть врач? Городок Бьюдли располагается по соседству, не так ли?

— Да, тут есть один врач, но я не позволил бы ему приблизиться даже к собственной собаке. — Мэтью осторожным, доверительным жестом взял ее за тонкое запястье. — Пожалуйста, — с трудом повторил он, словно это слово заржавело от нечастого использования. — Она так больна, так слаба. Джейн…

Кивнув, она дала понять, что согласна, и непомерный груз в это же мгновение свалился с плеч Мэтью.

— Мне нужно сообщить леди Блэквуд, — пробормотала Джейн, и ее юбки зашуршали мимо графа.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем они наконец–то двинулись в путь. Когда дверца кареты захлопнулась, Мэтью вдруг осознал, что с момента получения письма, вызывающего его домой, прошло всего несколько минут.

«Сара! Бедная милая Сара!» — с волнением думал Уоллингфорд. Сестре было всего семнадцать, и у нее был разум ребенка. Вместо того чтобы мечтать о балах, платьях и свадьбах, она гонялась за бабочками с сачком и думала только о куклах и приглашениях на чай. Сара была единственным человеком во всем мире, в любви к которому он мог безоговорочно признаться.

И мысль о том, что она заболела, возможно весьма серьезно, терзала душу графа.

— Далеко до вашего имения? — осведомилась Джейн, отвлекая его от мрачных мыслей.

— Ехать еще около минуты. Это недалеко, моя земля граничит с поместьем Реберна.

Джейн кивнула и отвернулась к окну. В отдалении Мэтью наконец–то заметил герцогское имение, высящееся среди холмов. Уоллингфорд ненавидел это место — дом, где он родился, ставший тюрьмой его детства. Даже сейчас граф чувствовал, как хорошо знакомая тревога пробудилась в его душе. Обычно Мэтью избегал этого места, шарахался от него, как от чумы. Но сейчас Саре было плохо, и у него не было иного выбора, кроме как отправиться к ней, в этот дом, являвшийся ему в кошмарных снах.

— Это и есть ваше поместье? — Джейн показала в направлении до неприличия огромного особняка, который при ближайшем рассмотрении оказался причудливым замком. «Герцогов Торрингтонских всегда отличали давние благородные традиции, — подумал Мэтью с усмешкой. — Но этим традициям придет конец, как только титул перейдет ко мне».

У него не было ни малейшего желания становиться герцогом или вступать во владение этим чудовищем. Уоллингфорд всерьез опасался, что стоит ему унаследовать имение, и внушительных размеров замок сровняется с землей, обратится в прах вместе с огромным состоянием его отца.

— Как красиво! — с благоговением выдохнула Джейн. — От такого восхитительного пейзажа просто дух захватывает! Меня всегда поражала прелесть Гайд–парка, но это имение… у меня просто не слов! — Она придвинулась к окну еще ближе: — Какие деревья! Что это там, в пышном цвету?

— Яблони и айва, — пробормотал Мэтью, окидывая циничным взором земли. Да, окрестные красоты ошеломляли, действительно захватывали дух! Вот на том прелестном мостике, пересекавшем искусственное озеро, он так любил стоять, всматриваясь в даль. Рядом располагалась старая церковь — руины, как ее обычно называли, — где Мэтью с друзьями когда–то играли в прятки. Неожиданно ему захотелось показать все самые потаенные уголки имения Джейн, встретиться с ней на том мостике. Скрыться с возлюбленной в этом потаенном уголке…

Уоллингфорд перехватил взгляд Джейн и стал внимательно всматриваться в ее лицо — впервые с момента их знакомства он мог разглядеть черты любимой. Граф не знал, что же его так привлекало. Эта женщина не казалась привлекательной, однако Мэтью не мог отвести от нее глаз — словно серая мышка была самой знаменитой красавицей Европы.

Глаза Джейн под очками были зелеными. Этот восхитительный оттенок так и притягивал взор — яркий блеск морской волны, загадочный, сверхъестественный… Большие, широко распахнутые глаза обрамляли пышные загнутые ресницы. Брови Джейн были золотисто–каштановыми, кожа — нежно–белой. На ее переносице задорно рассыпалось несколько веснушек — Мэтью едва сдерживал безумное желание соединить их кончиком пальца. Взгляд графа скользнул ко рту Джейн, и его сердце чуть не остановилось от волнения, когда он вспомнил, как ласкал ее своими губами. Помнится, они в от чаянном порыве припали друг к другу, сливаясь в единое целое, но Мэтью ни разу не ощутил шрам в уголке ее губы. Почему? — этого он не знал.

Почувствовав на себе изучающий, оценивающий взгляд графа, Джейн наклонила голову, мешая ему рассматривать свои черты. Ах, как же ему сейчас хотелось повернуть медсестру к себе, прикоснуться к ее рту, к неровному участку обезображенной губы, прильнуть к нему шиком и узнать, откуда у нее этот шрам.

Карета резко качнулась, и Мэтью вышел из состояния задумчивости, его взор скользнул от лица Джейн к окну. Экипаж уже направлялся вверх по дороге, ведущей к замку. Совсем скоро они должны были добраться до особняка отца. Мэтью никогда не считал этот дом своим собственным — точно так же, как не рассматривал в качестве своей семьи ни жену отца, ни ее дочерей. Только Сара была его семьей.

Повозка на мгновение накренилась, останавливаясь у дома. Кучер спрыгнул с козел и опустил лестницу. Джейн наклонилась вперед, чтобы выйти из кареты, но Мэтью остановил ее мягким движением руки.

— Моя сестра особенная, Джейн. — С усилием сглотнув ком, застрявший в горле, он заставил себя продолжить: — Ее часто недооценивают, не понимают, считают странной. Она… она… — Мэтью силился найти подходящее слово, по привычке неистово бросаясь на защиту Сары. — Она — умственно отсталая. Вы понимаете, что я имею в виду?