— А ты, Николь, что ты хочешь делать?

— О, я хочу так много… — сказала она, подняв голову и оглянувшись на френчтаунские трехэтажки. Шпиль церкви Святого Джуда сиял где-то вдалеке. — Столько слов. Но больше всего я бы хотела оказывать помощь на войне. Возможно, я стану медсестрой, если война затянется слишком надолго…

Я знал, что она проводила много времени с монахинями в женском монастыре. Она вязала носки и шарфы для солдат, ушедших на войну. Я как-то придрался к запаху приготовленной капусты, которую она несла с собой, когда по дороге домой из женского монастыря она зашла в «Лурье».

— Духи женского монастыря, — сказал я, посчитав себя достаточно умным.

— Далеко не худший запах, Френсис, — сказала она. — Не хуже, чем «Вечер в Париже», — что было недорогими духами, хорошо продаваемыми во всех магазинах.

Однажды, когда мы проходили мимо Врик-Центра, я начал напевать «Танцуя во тьме», как обычно, кривляясь и фальшивя, потому что мне захотелось услышать ее смех, но на этот раз она не засмеялась.

— Это была печальная вечеринка, не так ли? — сказала она.

Я согласился, подумав о той вечеринке, состоявшейся седьмого декабря, когда все узнали, что японцы разбомбили место, о котором ранее мы никогда и не слышали. Оно называлось Перл-Харбор, вечеринка внезапно оказалась излишней. Как можно было бы отпраздновать турнир по настольному теннису и музыкальное представление, когда наша страна была атакована, и наш безопасный мир перевернулся с ног на голову?

Вечеринка резко прекратилась, и все разошлись по домам, спеша по улицам, словно в любую минуту ожидался налет бомбардировщиков на Френчтаун. И мы поняли, что в одночасье в ту субботу наш мир перестал быть самым безопасным местом на земле.

«Аптека Лурье» стала тем самым местом, где собирались жители Френчтауна, купившие свежий «Монумент-Таймс» или «Викбург-Телеграф». Они обсуждали ход войны, качая головами, поражаясь тому, как быстро мальчишки Френчтауна становились бойцами.

«Удивительно!» — восклицал мистер Лурье. — «Парень только что окончил среднюю школу, шесть недель ему объясняют, что такое граната или пулемет и отправляют за границу, и уже через пять месяцев — через пять месяцев!.. он воюет с японцами или немцами!»

Маленький красный радиоприемник стоял на полке, из него фонтаном содовой лились новости дня в промежутках между песнями военного периода, такими как «Рози Риветер», которая подбадривала женщин, работающих на военных фабриках, или «Дубы над белыми утесами» — о летчиках, пролетавших над ними, когда они возвращались в Англию после бомбового налета на Европу.

Каждый день, пятая страница в «Ньюс» публиковала истории и фотографии с фронта, часто объявляя награды, врученные за доблесть на полях битвы нашим бойцам.

— Ты слышал о Лэрри ЛаСейле? — затаив дыхание спросила Николь, как-то во вторник ворвавшись в помещение аптеки. Хотя мы разговаривали с ней в углу, где были выставлены на полках кондитерские изделия, покупатели обернулись и слушали, и вся аптека погрузилась в глубокую тишину.

— Он спас жизнь целого взвода, — объявила она. — Захватил вражеское пулеметное гнездо. Об этом говорили по радио…

В следующую субботу в «Плимуте» мы были ошеломлены, когда внезапно увидели Лэрри ЛаСейла. Его показали в ролике «Моветон-Ньюс». Он был неухожен, его лицо было измождено и вытянуто, глаза глубоко утонули в свои орбиты, но это был наш Лэрри ЛаСейл, чего было не отнять.

Вопли приветствий заполнили воздух, ноги затопали по полу, почти накрывая шумом голос диктора:

«Морской пехотинец из Новой Англии проявил мужество в бою на берегу острова… в Тихом океане… ему вручили Серебряную Звезду…» и снова приветствия и аплодисменты потрясли зал, накрывая оставшуюся часть комментария.

В тот вечер и на следующий день жители Монумента битком набивались в «Плимут», чтобы еще раз увидеть на серебряном экране первого героя этой войны, который был выходцем из их города.

Шарф и бандаж у меня были не всегда. В английском госпитале, на его территории и в окрестных деревнях, где мое тело наслаждалось свежим воздухом, как только бандаж был удален, я иногда мельком мог увидеть собственное отражение в зеркале, в окнах или стеклянных дверях, и это продолжалось до того, как я на три дня получил увольнительную в Лондон.

Гуляя ярким цветущим весенним днем, я был разочарован, потому что в моем сознании этот город всегда был поглощен туманом, а в его темных вечерних закоулках прятался Джек Потрошитель или кого-то преследовал Шерлок Холмс. Я шел по Беккер-Стрит, надеясь найти дом номер 221-B, даже притом, что я знал, что этот адрес существовал только в детективах Конана Дойла.