В коридоре послышались тяжелые шаги, и на пороге палаты появилась Ангелина Квадриговна в сопровождении Оленьки, двенадцатилетней дочери Алекса. Оля держала в руках футляр со скрипкой.

– А, здравствуйте вам, – сказала теща.

– Борька, привет! – сказала Оленька.

– Привет! – обрадовался Борька.

– Привет, папа, – бросила дочка.

– Рад тебя видеть, – сказал Алекс.

Он даже вспомнить не мог, когда его дочь с ним здоровалась в последний раз… В палату заглянула медсестричка.

– Вы кушаете? Кушайте, кушайте, я через часок зайду, будем готовиться с тобой. Ты как, Боренька, хорошо себя чувствуешь?

– Да, – ответил Борька, и кашлянул.

– А что это мы кашляем? – спросила медсестра. – Померяем температуру потом.

Медсестричка улыбнулась и исчезла.

– Хороший здесь персонал, – сказал Алекс.

– Ну да. Ты как смазливую мордашку увидишь, сразу на все готов, – сказала Клава, наливая Борьке супчик.

Ангелина Квадриговна критически оглядела бывшего зятя.

– Говорят, ты мою дочурку на молодую кралю променял? – спросила она.

– Ангелина Квадриговна, может, не стоит при детях истерики устраивать? – спросил Алекс.

– А то они ни о чем не знают, можно подумать! – сказала Ангелина Квадриговна. – Вон, Оленьку уже сироткой в школе дразнят.

Оленька густо покраснела.

– Наверное, это после того, как Вы на ее классные собрания начали ходить, – сказал Алекс. – Вы еще походите по школьному двору в свободное время, и порассказывайте всем встречным, какой у нее плохой отец. Директору школы обязательно скажите, всем завучам. И еще напишите об этом в школьную стенгазету. Тогда Оленьке точно придется школу менять.

Теща нахмурилась, уперла руки в бока и заявила:

– Не тебе, развратнику, учить меня, где и что говорить.

– Как скажете, Ангелина Квадриговна! – сказал Алекс.

– Кончайте ругаться! – возмутилась Оленька. – Надоели уже все хуже горькой редьки!

– Согласен. Мы все виноваты в происходящем, – сказал Алекс.

– Не все. А ты. Потому что у Борьки порок сердца по твоей родственной линии! – сказала Ангелина Квадриговна.

– Блин! – сказал Алекс. – И что мне теперь разогнаться и убиться об стену, что ли?

– Было бы неплохо, – сказала Ангелина Квадриговна. – Каждый виновный должен быть наказан!

– Испортила Вам характер работа воспитателем в детском доме, – сказал Алекс.

– Да что ты понимаешь! – набросилась на него Ангелина Квадриговна.

– Я понимаю многое. Я мужчина. И да, я был несчастен с Вашей дочерью. И большая часть наших несчастий объясняется Вашим, Ангелина Квадриговна, присутствием в нашей жизни. Если бы не Ваши бесконечные атаки, мы бы, возможно, жили в согласии и мире, растили бы наших детей.

– Обвини еще меня в том, что ты за бабами молодыми бегать начал! – сказала Ангелина Квадриговна.

– Все! Я пошла! – сказала Оля. – Не могу больше всех вас видеть!

– Я с тобой! – Ангелина Квадриговна побежала следом за внучкой.

– Знаешь, – сказала Клава Алексу, глядя вслед убегающей маме. – Я не обвиняю тебя в том, что ты ушел. Я знаю, почему у нас ничего не складывалось… Я все знаю…

– Спасибо на добром слове, – сказал Алекс.

Борька взял ложку и принялся есть. Клава как-то притихла, глядя на сына и бывшего мужа.

– Борька, может ты можешь одновременно есть и в шахматы играть?

– спросил Алекс.

– Могу, – сказал Борька.

– Тогда давай продолжим. Я придумал красивую комбинацию.

Когда через сорок минут в палату снова заглянула сестричка и сказала, что Борьку пора готовить к операции, Алекс ушел, пообещав, что завтра в девять утра обязательно будет у сына.

Он вышел на улицу, вдохнул свежего воздуха, и почувствовал странную пустоту внутри. До него постепенно дошел тот факт, что теперь он свободен. Свободен от ненавистной семейной жизни с Клавой, от постоянных истерик Ангелины Квадриговны, от непрерывного чувства вины, хотя он и не был виноват ни в чем.

Психология мужчины такова, что в чем бы ни обвинила его женщина, даже если это полный абсурд, рациональный ум мужчины начинает искать и находит основания для таких обвинений. Возможно, преувеличенные или вовсе символические, но основания. Мужской ум пытается понять, почему женщина произносит эти обвинения. И в итоге мужчина начинает чувствовать вину за то, чего он не совершал, а потом вину за то, что он мог бы совершить при стечении определенных обстоятельств, и вину за те поступки, которые его женщина приписывает ему, – в конечном итоге вину за то, что он мужчина. В этой паутине вины мужчина становится покорным, и с годами (при использовании пресса вины в течение десятков лет) утрачивает волю к самостоятельным действиям и решениям. Иногда только в конце жизни он осознает, что невидимые путы воображаемой и гипотетической вины, которыми сковала его женщина, не имеют никакого смысла. Как и вся его жизнь в этих путах. И мужчина начинает умирать, понимая, что напрасно прожил большую часть своей жизни: без самостоятельно поставленных целей, без приключений и захватывающих дух ощущений, которые могли бы в ней случиться, если бы не его покорность и не его чувство вины, сгенерированное мужским разумом в ответ на абсурдные женские обвинения.