Он оправдывается тем, что мы со Стефаном уже не женаты. И поэтому не можем считаться близкими людьми. Я так устала, так истерзана, что не в состоянии с ним спорить. Он очень огорчен, на глазах слезы. Говорит, что знакомство со Стефаном духовно обогатило его. Рассказывает, как Стефан расписывал ему преимущества жизни в деревне, приводя в пример моих родителей.

Он уверяет, что Стефан был в хороших руках. Они с медсестрой гладили его по щеке, утирали пот со лба. Он что, не понимает, что это мы с Элин должны были стоять рядом и вытирать его лоб? Я подозреваю, он умышленно похитил Стефана для себя. Он защищается: мол, растерялся, когда в больницу позвонил брат, а не я, как мы договаривались. Никогда не слышал ни о каком брате. Встретив его на лестнице, принял за управдома. Мы рассеянно слушаем. Слова не воспринимаются.

Тут он переходит на более деловой тон и спрашивает, не мог ли Стефан принять еще таблеток помимо тех двадцати пяти, что выпил ночью. Он полагает, Стефан выпил намного больше. Но мы не смеем сказать правду. Правду, заключающую в том, что мы — соучастницы убийства.

Врач провожает нас в отделение, чтобы мы взглянули на Стефана. Заходим в его палату. „Дылда“ оставляет нас одних. Избавившись от него, я испытываю облегчение. Увидев Стефана, плачу. Элин обнимает меня. Он не похож на себя. Лицо меньше, какое-то четырехугольное. Рот как полоска, напоминает материнский. Нос маленький, волосы прилизаны. Только голова над покрывалом. Лицо светится желтым светом. Душа еще не покинула тело.

Застыли у двери, тесно прижавшись друг к другу, смотрим на него на расстоянии. Боимся подойти слишком близко. Над ним висит ореол возвышенной неприкосновенности, что-то священное. Дотронуться было бы кощунством. Я не до конца уверена, что он и вправду умер.

Спускаемся в туманное марево вестибюля. Здесь как-то душно. Я ничего не соображаю, под шерстяным зимним костюмом выпотевает нравственное похмелье. Мимо проходят врачи в белых халатах, пациенты в больничной одежде и тапочках, родственники в легких пальто, каждый в своем мирке. У газетного киоска очередь. На синем диване валяется букет цветов в целлофане. В дальнем углу висит телефон-автомат. У меня нет мелочи, и я иду к справочному окошку разменять деньги. Женщина за стеклом, глядя в зеркальце, красит губы темно-красной помадой. Проталкивая под стекло купюру, прошу разменять. Она непонимающе смотрит и реагирует, только когда я говорю, что умер человек. Копается в сумке, вынимает кошелек. Кропотливо пытается набрать нужную сумму мелочью. В итоге дарит мне две кроны. Поблагодарив, спешу к телефону. Звоню Йоану. Поехать домой, остаться в одиночестве — выше наших сил. Мы ищем убежища у единственных людей, которые тоже знают о смерти Стефана.

Йоан встречает нас на лестничной площадке. Пахнет свежим хлебом. Мы заходим в чудесный дом, где на стене над роялем висят детские рисунки. На столе скатерть, в подсвечниках — зажженные свечи. Нас угощают рагу из говядины с итальянским вином. У них измученный вид, они объясняют, что вчера вечером были на приеме, посвященном премьере, а затем целую ночь лежали без сна, прощаясь со Стефаном с помощью двух бутылок дорогого шампанского. Настроение возвышенное и строгое. Дочерей, девяти и трех лет, отправляют в ванную, а мы рассказываем о последнем дне Стефана. Уже не помня деталей и последовательности событий. В том месте, где мы застали его в ванной, думая найти мертвым, Элин расплакалась. Я обнимаю и утешаю ее, безутешную.

Семейная идиллия не растапливает лед наших душ. Неровно подрагивает пламя стеариновых свечей, словно откуда-то дует. Но все окна закрыты. Может, это мы принесли в уютную гостиную холод смерти? „На самом деле он сделал вам длинное признание в любви“, — сказала Ева, когда мы встали из-за стола. Лишь много позднее я поняла, что она имела в виду. Все время думала, что надо позвонить матери и брату Стефана. Но так и не позвонила. Ноги не идут к телефону. Я наказываю этих двоих той злостью, которую не могу излить на Стефана, оправдывая себя тем, что Стефана убил их семейный невроз самоубийства.

После ужина Йоан собирается в театр, установить освещение для премьеры, которая пройдет на следующей неделе. Прошу ничего не говорить в театре о смерти Стефана. Сначала хочу позвонить директору театра, завтра утром. Йоан говорит, что ему будет непросто держать в себе эту ужасную тайну. Провожаем его до театра и прощаемся у входа на сцену. Идем через город ко мне домой. Спим на моей двуспальной кровати. Вот и стало в мире одним человеком меньше».

Скоро зима. Но эта осень была самой прекрасной и неистовой. Хляби небесные разверзлись. В свете солнца ощущалась сила иного мира. Багрово-желтые кроны каштанов сияли неземной красотой. Смерть Стефана принесла в мир хаос. Но скоро он обретет свое место на солнце, в деревьях и траве, земле, море и небе, и вновь воцарится гармония.

Нина верит, что он остался в природе и примет все ее обличил. От малых до великих. Верит, что человек велик, что Стефан велик. Что все мы — короли. Она больше не верит в различия полов. Но что мужчины и женщины — одно. И в вечности соединятся. Верит: то, что однажды соединилось (Стефан и она), вовеки пребудет нераздельным. Он так или иначе останется с ней как путеводная звезда, которой и был, с тех пор как пришел в ее жизнь. Она порвала со своим мужчиной, чтобы печься о покойном бывшем муже в мире и покое, без сцен ревности, или что там еще сопутствует домашним скандалам в жизни двоих?

Она не знает, все ли высказала Стефану в последние восемь дней — от вторника до вторника. Не забыла ли о нежности и близости. Не потонула ли любовь в практических делах и психическом параличе, охватившем ее перед этой запланированной смертью. Она боялась оказаться в центре событий: это же ему предстояло умереть. Как обычно, предоставила себя в его распоряжение. Может, он был разочарован, что она держится в тени, вместо того чтобы помочь выразить его собственные мысли и чувства. Но ей казалось, это то, что ему нужно. Все должно быть нормально, все должно быть хорошо. Все должно быть как обычно. Словно смерти нет. А теперь она сомневается, правильно ли поступила, подчинившись его последней воле. Надо было бунтовать. Но теперь поздно. Ей лишь хочется получить от него знак, что все в порядке, и увериться в его окончательном одобрении.