Полковники насупились.

– Гетман молод, им Ковалевский крутит. А Ковалевский самого Выговского хитрее. Уж такая лиса, не приведи Господи! – сказал Дворецкий.

– Коли гетман к нам не идет, пойдем мы к гетману, – согласился Шереметев. – Выступаем завтра в шесть часов утра.

Поляки глазам своим не поверили. Медленно, деловито, словно на базар, из лагеря русских выходил табор, направляясь в степь, в прореху между станами татарского и коронного войска.

– Они что же, не боятся быть битыми с двух сторон? – изумился Потоцкий.

Вся польская и татарская конница села на коней и изготовилась к бою. Русские остановились, попятились, ушли за валы.

Польские трубачи заиграли отбой, войско вернулось в лагерь, поставило лошадей. И тут трубачи повторили тревогу. Табор русских снова отправился в путь.

– Они нас за дураков, что ли, принимают? – возмутился Потоцкий, посылая войска наперехват табору.

Но табор снова ушел за валы. Конница гарцевала под дождем, ожидая от русских подвоха. Однако русские не показывались. И снова был дан отбой. Снова польское войско покинуло лошадей, приготовляясь отобедать, как тут табор Шереметева уже в третий раз появился в степи.

– Он в игры играть?! – взорвался Потоцкий, высылая все войско встретить дорогих гостей.

Русские опять ушли.

Целый час продержал конницу Потоцкий в боевых порядках. Отступил за валы и еще час держал в седле. Русские угомонились.

Но стоило всем разойтись по палаткам, табор-нахал явился в степи и пошел прежней дорогой.

Поляки не заставили себя долго ждать, а татары вывели только отдельные отряды.

Шереметев развернулся и ушел в лагерь.

Голодные солдаты молчали, голодные стрельцы не стеснялись крикнуть в спину воеводе:

– Сам спрячется в шатер да жрет, а мы топай на голодное брюхо!

– Ему игра, а на нас нитки сухой нет!

Василий Борисович слышал дерзости, но сделал вид, что это про кого-то другого. У него был план измотать дурацкими вылазками поляков, приучить к несерьезности поползновений, а под утро напасть, вырезать как можно больше людей и тотчас двинуться табором к Чуднову. Однако не польское войско измучилось, сами выбились из сил, и пришлось всем дать отдых.

Утром в атаку пошли поляки, но тоже лишь криками обозначили ярость и прыткость да стрельбой издали. Лагерь Шереметева не отвечал. Казаки и русские берегли порох.

Ночью к польскому лагерю подобралось пять тысяч казаков Цецуры и столько же солдат и стрельцов князей Козловского и Щербатова. Поляки сидели в окопах, не спали, ждали нападения. То ли Станислав Потоцкий имел дар прозрения, то ли перебежчики-казаки предупредили. Пришлось отойти. Тихо, без выстрелов.

– Измена! – сказал Шереметев. – Я чую запах измены! Уж такой у нее сволочной, неотвязный запах!

И лег спать. Приснилась ему скала, а на скале орел. И орел этот он сам. Удивился Василий Борисович, принялся разглядывать птицу. Знает, что странно это – на самого себя со стороны смотреть, но кто-то ему словно приказывает: смотри, смотри! Орел огромный, голову держит высоко, гордо, перья длинные, белые да коричневые, нос загнутый, крепкий, таким камни колоть. Глаза круглые, золотые, с черными, с ефимок, зрачками. Сидит орел на скале, вниз поглядеть страшно – далеко земля. И земля эта незнакомая. Будто и зеленая, а дорога по ней белая, будто в снегу, и тропы во все стороны – тоже белые… Какой может быть снег, если трава растет, если на скале, у самых орлиных когтей, цветок. Да ведь множество цветов – там, внизу, в долине, где белая дорога, – красных, рдяных.

«Поглядеть бы, как летает орел!» – подумал Василий Борисович, и орел тотчас раскрыл крылья. И уж такие это были крылья! Как два облака… А на крыльях-то, на каждом, серебряная цепь.

– Не цепи – кандалы! – застонал Василий Борисович. – Не для меня – для короля.

И проснулся. Его трясли за плечо.

– Казаки на лошадей садятся. Хотят уходить.

– Саблю!

С саблей, без шлема, на коне охляп прискакал к казакам.

– Почему одни уходите? Побьют.

– Не всех побьют, воевода. Здесь будем сидеть – от голода передохнем.

– Казаки, война переменчива. У нас сильное войско. Потерпите. В Киев придем, каждому заплачу по три годовых жалованья. Каждому.

Насмешливый гул смолк.

– По сколько, воевода, говоришь, заплатишь?

– По три годовых жалованья.

– А чем обязуешься?

– Вот моя боярская честь, а вот моя сабля.

И поцеловал саблю.

Казаки сошли с лошадей.

– Ладно, воевода, день-другой еще поголодуем.

Вернулся Шереметев в шатер, скинул сапоги и снова спать. А сон все тот же: скала, белая дорога в пропасти, орел, а на орлиных крыльях серебряные цепи.

И снова разбудили:

– Василий Борисович, московское войско взволновалось.

– Где князь Щербатов?

– Здесь я, Василий Борисович! Кричат: не хотим помирать в луже. Палатки уже подтопило. Требуют, чтобы ты уводил всех отсюда.

Шереметев натянул сапоги, надел плащ и шлем. Вышел к стрельцам.

– Стыдно мне, царскому воеводе, кротом, на брюхе от полячишек уползать. Даю слово – выйдем из лагеря на рассвете. А то ведь в темноте, не дай Бог, на пушки набредем – в щепы да в красное крошево разметут. И телеги, и нас с вами. Собирайте палатки. Как свет забрезжит – пойдем.