Молятся не за доброго, а за душу. Много поплакал Аввакум, прося Господа о благонравной и тихой Евдокии Кирилловне. Она и разрешилась от бремени, даже не вскрикнула.

Мальчик родился, большой, крепкий.

И сказал отцу Еремей:

– Аввакума позову сына крестить.

В отряде был еще черный поп. Вино любил больше Бога, угодничал перед Пашковым.

Не стал Афанасий Филиппович перечить сыну, позвал Аввакума и даже вернул ему елей, миро и священные сосуды, которые на Ангаре отобрал. Окрестил протопоп младенца, внука воеводы, нарек его Симеоном, что значит «услышанье», во имя Симеона Богоприимца.

Мешком зерна наградила Евдокия Кирилловна своего молитвенника. Воевода хоть и хмыкнул, но смолчал.

У него для протопопа были свои дары, пашковские.

Аввакум, получив священные сосуды, елей и миро, служил в избе своей службы. Анастасия Марковна растерла камнями зерно в муку, напекла просфор, и пели они всем семейством славу Господу, и причастил Аввакум детей своих, и горевал, что супруга его без причастья, ибо нельзя мужу исповедовать жену.

Вдруг вопль, гам, дверь – настежь. Зырян явился, притащили его молодцы на веревках двух женщин. То были вдовы, Марья да Софья, служили Пашкову сенными. Да ведь у зверя сам зверем станешь, а у бешеного – бешеным.

Обуял несчастных неугомонный бес, корчились, виляя телесами, голосили волчицами, зубами скрипели. Адское то было скрежетанье.

– Эти бабы, протопоп, присланы тебе на исправление, – сказал Зырян. – А сам ты ступай к Афанасию Филипповичу, говорить с тобой желает.

Пашков сидел на лежанке босой, грудь нараспашку. Лицо серое, а кирпичи жаром пышут. Пашков под себя тулуп подложил, чтоб не испечься, да не порозовел, однако. Не греет кровь греховодника. Волоса кудлатые, пегие от седины. Признался Аввакуму:

– Спину ломит. Всю ночь сегодня не спал. Бабы замучили, то грызутся, как собаки, то волчицами воют… Прогнал бы, да рукодельницы, работницы. Все семейство мое обшивают. – Поглядел протопопу в самые глаза: – Не любишь ты меня. Никто меня не любит. А без меня давно пропали бы! Ну да не о том речь. Порадей, батька, о сбесившихся. Помолись о них Богу, Бог тебя послушает.

Сполз, кряхтя, с лежанки и поклонился.

– Пожалей меня, возьми баб, попекись об них.

Поклонился и Аввакум воеводе.

– Коли Бог даст, исцелятся. Я, Афанасий Филиппович, без твоего повеления о всех несчастных молюсь. Человек уж сто от голода померли.

– Ступай, протопоп! Ступай! – ощерился, как рысь, воевода. – Знаю твои брехи. Все правду ищешь.

Аввакум назад пятками да и был таков.

Вернулся в избу, бабы в углу за печкой сидят, веревками к стене привязаны, на руках, на ногах путы. Освободил Аввакум баб.

Тут опять от воеводы человек – толокна принес да баранью ногу, бесноватых кормить. Приношение Аввакум принял, но Марье и Софье так сказал:

– Попостимся, голубушки, перед молитвою. Сколько вам пост – столько и мне.

Трое суток одну водичку и пригубляли.

Бабы от голода бесятся, а дети не боятся, не впервой у батюшки бешеные в доме. После поста отслужил Аввакум молебен, исповедал Марью да Софью, причастил, елеем помазал… Сошло с их лиц звериное, красота вернулась, стали тихи и печальны.

Пашков же, проведав про Аввакумово лечение, пришел в ярость. Бабий бес на него перепрыгнул. Приказал Афанасий Филиппович сруб у себя во дворе поставить.

– Для кого строишь? – спросил Еремей отца, ибо он был вторым воеводой.

– Для кого еще? Для Аввакума!

Ничего не сказал Еремей, пошел к матери, к Фекле Симеоновне, пошептал о новом неистовстве отца. А бедного Аввакума уж на расправу волокут.

Марья да Софья возвращаться в воеводинский дом не пожелали, так их опять же на веревке приволокли. Они и взбесились снова. Пашков видит, что пропало Аввакумово лечение, запер баб в пустой избе, прислал к ним черного попа. А Софья в него поленом, Марья – другим. Так и не посмел порога переступить.

Аввакума в ту пору Афанасий Филиппович в погребе держал, с утра до ночи, а ночью в пыточную велел доставить. Сам пришел допрос править, палачей за дверь выставил.

– Зачем тайны мои выведывал, неугомонный? – спрашивает. – Мало тебе кнута? Сожгу, и никто с меня не спросит, ибо ты – еретик, враг святейшему патриарху!

– Помилуй, воевода! – возроптал Аввакум. – Зачем мне твои тайны? Сам-то подумай, как причастить человека без исповеди? Без причастия беса от бешеного нельзя отогнать!