— Иногда мне кажется, что однажды восторжествует какое-то подобие справедливости. Нас оно коснется только в той части, что останемся вот так — мы, палки в наших руках, сплошная зелень холмов и сношенные кроссовки…

— А ты знаешь, я бы отдала все только для того, чтобы мы ходили вот так остаток жизни… и с нами шел наш маленький сын…

Последняя фраза хотя и не прозвучала, но была услышана Артом. Стиснув зубы, он посмотрел прямо перед собой, а Рита, от невозможности делать что-то другое, стала рассматривать его растрепавшиеся на ветру волосы. Покрытые легкой смешной сединой — он выглядел так, словно жена попросила мужа достать с верхней полки муку, а тот оказался не таким ловким. За годы она привыкла к нему и узнавала каждую родинку на его теле. Он стал для нее чем-то своим, сугубо личным, как если бы ей по заказу в институте генеалогии спроектировали и создали вечного спутника. Но вся прелесть момента заключалась в том, что он не был спроектирован. И не был создан под заказ. Арт был частью ее жизни, но правило быть рядом не было запрограммировано в них. Они узаконили его сами. Не сговариваясь, не давая друг другу клятв даже тогда, когда им было по семнадцать.

«Только рюкзак за спиной, ты, я и сын».

Она посмотрела на Арта. Тот был оглушен собственным молчанием.

Ей послышалось…

«Боже мой, — думала Рита, — как велик мир, но как он мал. Мы познакомились в Москве, а потом я встретилась с ним в Лондоне, Берлине, Альбервиле, Вашингтоне, Лос-Анджелесе, Гоа, Претории, Анкаре… где мы с ним только не встречались… и вот теперь — в Веллингтоне… Мне кажется, что каждый новый раз я вижу его впервые. Я отдалась бы ему в любом из этих городов с тем же вдохновением, как если бы это был курортный роман. Сколько лет минуло?.. Двадцать четыре. Двадцать четыре… Пора чуть-чуть отдохнуть от него… Но, клянусь Богородицей, если он скажет сейчас: давай, я сделаю это без раздумий… И ведь буду трястись и извиваться от оргазма, терять сознание… За что я люблю его?»

— Что тебя тревожит?

Закусив травинку, он стал угадывать на неровной линии схождения неба с холмами маршрут, которым брели с чужим обручальным кольцом, изредка страдая от психоделических припадков, два обкуренных лузера Фродо и Сэм.

— Что-тебя-тревожит, Арт?

— Нам нужно еще раз попробовать.

— «Попробовать» что?

Арт перекусил былинку и беззвучно сплюнул ее часть под ноги.

— Я хочу сына, Рита…

Казалось, ее лицо, искрившееся от веселья и известных переживаний, вдруг затянулось пленкой тревоги.

— Да как же можно еще… попробовать, Арт…

— Скоро везде будет плохо. Очень плохо. У меня есть ты. Но ты — это я. Посмотри, что случилось с нами за четверть века… Мы по-прежнему молоды, но я только что подумал о том, как я буду выглядеть, когда мой сын пойдет в первый класс. Я справлю пятидесятилетие. В моем доме будет свора друзей, а я буду знать, что мне пятьдесят, и мой сын не увидит во мне приятеля. С дедушками дети обходятся вольготно, но не поверяют им своих тайн. Они рассказывают о них приятелям — своим отцам… А я хочу слышать тайны сына. Я хочу подсказать ему, как дружить, как правильно драться, как… как овладеть девушкой. Ты сказала, что у меня есть все, и я кому-то обязан за это. У меня есть только ты и больше ничего. Все у меня будет, когда мой дом заполнится детским плачем и смехом. Так что никому я не обязан. Вот что со мной происходит, милая…

Знал ли он, что Рите от его слов больнее, чем ему? Наверное, знал. И она, чтобы смягчить боль, подняла глаза на вершины.

Небо Новой Зеландии выше неба Москвы. Рите казалось, что здесь небо выше, чем в остальных странах.

Позавчера, когда они совершали свой традиционный прыжок с парашютом, ей показалось, что пред нею распахнулись врата рая.

Неровная, словно спина крокодила, спина этой страны была покрыта изумрудной зеленью. Словно мох покрыл подножия гор и холмов. Меж холмами возвышались, напоминая о миллиардах прожитых лет, горы.

Арт был рядом, он, как и она, парил в пяти метрах от нее, рядом, она иногда смотрела на него, и ей казалось, что он заворожен так же, как и она…

— Как бы я хотела оказаться там…

— Где?

Она снова подняла опущенную руку и снова показала на горбы горы.

— Там, наверху… Чтобы ни о чем не думать и никуда… не возвращаться.

Арт вынул из рюкзака фляжку и приложился. Насладившись смесью шотландского старого напитка и примешавшимся к нему букетом из смеси ветров, он передал фляжку Рите.

— А я не хотел бы.

— Отчего?..

— Эта горная гряда называется Ахиманава. «Ахи» на языке маори — огонь, «манава» — сердце…

Рита, не понимая почему, почувствовала на глазах слезы и прижалась к мужу.

— Боже, как красиво…

— Не торопись. Не торопись поклоняться до земли тому, о чем имеешь смутное представление… — Он принял фляжку и сделал большой глоток. На этот раз, чтобы пропустить в себя обжигающую жидкость, ему пришлось широко раздвинуть губы и оскалиться. — Что случилось в те не такие уж древние времена, узнать наверняка теперь невозможно, я думаю. Не древние, потому что не более двухсот лет прошло с тех пор, и оттого событие кажется куда более трогательным, чем если бы о нем свидетельствовали как о легенде тысячелетней давности… Дочь одного из вождей племени маори был изнасилована и жестоко убита. Поклявшись отомстить, ее отец, вождь Те Кохипипи, совершил немыслимый поступок. Ранним утром, вдоволь наглумившись над телами насильников и убийц, он вырезал им сердца, положил в свою сумку и пошел домой. Но пройдя половину пути, он, так же как мы, устал, присел отдохнуть и развел огонь. А потом хорошенько прожарил несколько сердец и с аппетитом съел. С тех пор горная гряда называется Те-Ахи-Манава-А-Те-Кохипипи. То есть Огонь Сердец Те Кохипипи. Ты по-прежнему хочешь там побывать?

— Нет, — хрипло выдавила Рита и, выпустив руку Арта, поднялась с земли. — Я хочу в отель.

Он удивленно посмотрел на нее, но ничего не сказал. Прихватив на плечо рюкзак, Артур последовал за ней.

— Ты оправдываешь поступок Кохипипи? — спросила Рита, когда они, сияющие от пота и едва передвигающие ноги, подошли к крошечному, на двенадцать комнат, отелю.

— Частично.

— Что это значит?

— Это значит, что я не стал бы есть их сердца.

Ночью его разбудил телефонный звонок. Арт схватил трубку и покосился сонным взглядом на Риту. Откинув одеяло и целомудренно прикрывая рукой грудь, она спала на боку в дымке бирюзового света. Здесь даже лунная грусть была иной: она струилась в открытое окно зеленоватым — живым, а не сомнамбулическим — голубым, светом. Слава богу, она не проснулась.