— Нет.

— А что ж так?

— Да на кой они мне? Ствол теперь подороже любых денег.

— Это верно, — легко согласился тот. — Был бы ствол, а деньги сами к рукам прилипнут. Так?

Родищев пожал плечами. Играл сорокалетний простачка неплохо. Талантливо даже, можно сказать, играл. А может, и не играл. Может, речь у него такая была. Да только за корявыми фразами скрывался внимательный и совсем не глупый человек. Родищев это понял. По глазам понял.

Сорокалетний подал знак. Крутоплечий водитель открыл дверцу джипа, легко вытолкнул тело из машины, взял с сиденья автомат. И пацанчик, сопливый щенок, вылез да наступил в лужу, выматерился витиевато, явно на зрителя.

— Слышь, маленький, пасть закрой, — ласково приказал сорокалетний, и тот стушевался, забормотал:

— А я че? Вылетело просто.

— Еще раз вылетит, я тебе язык вырву и проглотить заставлю. Ты же этим языком «мама» говоришь.

Он не сводил взгляда с Родищева, и было понятно, что угрозы молодому, может, и весомые, но рассчитаны они не на пухлогубого сопляка, а на него, Родищева, ибо почуял в нем сорокалетний такого же, как и он сам, хищника. И сейчас предупреждал: «Не делай глупостей, крутой. Мы сильнее. Порвем».

Крутоплечий громила быстро зашагал к «Москвичу», а пацанчик суетился рядом, кружил, подвизгивал, только что хвостом не вилял. Сорокалетний же наблюдал за ними, но невнимательно, а как бы вскользь. Да и не надо было ему внимательно, случись что — резанул бы очередью, веером, прямо с колен. Положил бы всех.

Был он поджарый, подтянутый, жилистый. Чувствовалась в нем не сила — силища. Опасная, безжалостная, страшная.

Крутоплечий громила наклонился, заглянул в салон «Москвича», крикнул:

— Тох! Тут баба какая-то.

— Жена? — спросил сорокалетний Тоха Родищева. Тот снова отрицательно покачал головой. — Подруга, значит.

— С чего ты взял?

— А какой тебе резон незнакомую прошмандовку катать? Расклад нынче не тот. Неподходящий расклад для таких дел.

Клацнула дверца за спиной Игоря Илларионовича. Видимо, подали знак: «в салоне чисто».

Тоха подумал, сказал:

— Ладно. Так сделаем. Ребята с бабой в джипе поедут, — и добавил, обращаясь к Родищеву: — А мы в твоем драндулете прокатимся. Ты, кстати, ружьишко-то отдай. Ни к чему оно тебе пока. А после поглядим.

Родищев стянул с плеча «СКС», протянул Тохе прикладом вперед.

— Смотри, прицел не сбей.

Тот засмеялся, вылез из машины, взял оружие, повесил на плечо.

— Это ж какую дичь ты собрался валить, что так насчет прицела беспокоишься?

— На бобра пойду, — в тон ему ответил Игорь Илларионович.

— Крупный бобер? — поинтересовался Тоха.

— Слышал, что бывают и покрупнее, да мне пока такие не встречались.

— Я так смотрю, мужик ты крутой.

Что тут скажешь? За крутизну, бывает, бьют больно. Посему Родищев счел за лучшее промолчать. Тоха хлопнул его широкой ладонью по плечу, подтолкнул к пикапу.

— Значит, будем считать, что договорились: ты поведешь, а я рядышком посижу. А то вдруг тебе взбрендится двух бобров вместо одного вальнуть.

— Я что, похож на сумасшедшего?

Тоха хохотнул, подождал, пока Игорь Илларионович заберется за руль, затем сел сам, повернув автомат так, чтобы ствол смотрел пленнику под ребра.

— А кто похож? Думаешь, у психов на лбу написано, что они психи? Они как раз на нормальных-то и похожи. На меня или на тебя. А которые кричат, что они психи, так это не психи вовсе, а «косят» просто. Настоящий псих никогда не признается, что он псих.

Определенная доля житейской истины в его прямолинейных заявлениях, безусловно, присутствовала.

— Ну, поехали, — скомандовал Тоха.

Родищев послушно запустил двигатель, осторожно повел машину по двору, пристроившись за джипом.

— Что, даже не спросишь, куда едем?

— Надо будет, сам скажешь, — отрезал Игорь Илларионович.

Тот снова усмехнулся.

— «Восьмую планету» знаешь? Туда едем.

Родищев нажал на газ.

Стоило им выехать на Митрофанова, Родищев сразу услышал доносящийся от проспекта рокот тяжелой техники.

Едущая навстречу красная «Ока» с двумя ментами на борту чуть вильнула к обочине, но, словно бы передумав, покатила дальше.

— Куда летит сия нэзалэжна «птица-тройка» с такой скоростью? — поинтересовался Тоха, проявляя начальные знания классической литературы.