Она пожала плечами.

— Я прихожу в супермаркет за покупками.

— Но ведь одно другому не мешает.

Сказал и мысленно обругал себя. Более громоздкое и неуклюжее начало разговора трудно представить. Он перестал контролировать ситуацию, чего с ним не случалось уже давно. Надо признать, ему это не понравилось. Он словно вернулся на пятнадцать лет назад, вновь став стеснительным студентом Сашей Осокиным, безуспешно пытавшимся заигрывать с однокурсницами и получавшим по морде от пренебрежительно-холодных — красивых и не очень — девиц самого разного пошиба. Сейчас прыгнуть с ним в койку согласилась бы любая из них… Ну, или почти любая.

А вот с этой слепой девушкой… Ему никак не удавалось найти нужную ноту, тот тон, когда становится легко и непринужденно. Когда ты блестящ и остроумен. А может быть, все дело в том, что она другая? И те ценности, которыми он, Осокин, привык оперировать, для нее ничего не значат.

— Послушайте, Наташ. — Искренность, как известно, — лучшее оружие. Вот на искренность-то Осокин и решил сделать ставку. — Честно говоря, я давно за вами наблюдаю… — Получилось пошло. Так разговаривают с глупыми провинциальными «пупсами». — Серьезно. Понимаю, звучит весьма коряво, но… — он улыбнулся. — От конфет вы отказались. Что мне еще остается делать? Давайте я встану на колени и попрошу вас не прогонять меня. Или, хотите, я угощу вас шампанским? Стоп! Полный назад! Ошибка в программе. — Губы у нее дрогнули. Уже неплохо. — Ну, не знаю. Давайте скупим всю колбасу, пойдем на улицу и раздадим бабушкам-пенсионеркам. Или накормим бездомных собак. Скажите, что мне сделать, чтобы вы со мной поговорили, и я это сделаю. Даю слово.

— У вас есть часы? — вдруг спросила она.

— Что? — не понял Осокин.

— Часы? Вы носите часы?

— Да, конечно, ношу, — кивнул он. — Вы хотите узнать время?

— Дайте мне руку, на которой у вас часы.

Она вытянула вперед свою, ладонью вверх. Пальцы у девушки были тонкие, не музыкальные, конечно, но вполне красивые.

— Зачем?

— Вы только что пообещали сделать то, что я скажу. Дайте руку.

— Хорошо. Если вы этого хотите, — Осокин послушно протянул руку. — Ей-богу, не понимаю, зачем вам это нужно, но…

Девушка провела кончиками пальцев по его кисти. Осокин вздрогнул. Прикосновение было прохладным и приятным. Затем она коснулась запястья, рукава плаща, лацкана, потрогала галстук.

— Вторую руку, — резко, почти требовательно приказала она.

Осокин протянул руку. Девушка ощупала пальцы. Затем она вздохнула.

— Вы делец. Владелец заводов, газет, пароходов, — произнесла Наташа чуть насмешливо. — Занимаетесь бизнесом недавно, но уже успели полюбить атрибуты красивой жизни. Вам нравится, что на вас смотрят и говорят: «Вот, пошел богатей». Машина… «Мерседес» или «БМВ». Займись вы бизнесом в эпоху кооператоров — носили бы кроссовки, кожаную куртку и спортивные штаны. Проще говоря, вы — «бандерлог».

Осокин поднял руки к лицу, покрутил кистями. Руки как руки. Ничего особенного.

— Интересно, — пробормотал он. — Откуда такие выводы?

— У вас дорогие часы, но вы их носите на свободном браслете, так, чтобы болтались. Это дурной тон. На пальцах три печатки. Разумеется, золотые.

— Ну не медные же мне носить, — не без смущения хмыкнул Осокин.

— Мужчине ни к чему столько украшений, если, конечно, он не пытается произвести впечатление на окружающих. Галстук классический, однако булавка слишком велика, да к тому же в ней еще и вызывающе крупный камень. Это, знаете ли, стиль дешевых латиноамериканских жиголо.

— А вы видели латиноамериканских жиголо? — все больше мрачнея, спросил Осокин.

— В свое время была возможность, — кивнула девушка. — Насчет машины… На меньшее ведь вы не согласитесь, верно? Автомобили попроще — не для вас.

— Да нет, дело не в этом. Просто «Мерседес» — хорошая машина…

Осокин не собирался оправдываться перед кем-либо, и уж тем более перед слепой стюардессой, но это получилось само собой. Он и сам удивился, услышав в своем голосе извиняющиеся нотки.

— На какой модели вы ездите?

— Ну… Какое это имеет значение?

— И все-таки? На «шестисотом»?

— Предположим. Но ведь, насколько мне известно, иметь хорошую машину ни законом, ни морально-этическими нормами не возбраняется?

— Какие слова. — Наташа покачала головой и засмеялась. Зло и обидно. — «Морально-этические нормы»… С ума сойти. У вас очень хороший и, должно быть, очень дорогой костюм. Я права?

— Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы это понять, — промямлил Осокин.

— Сколько стоит ваш костюм? Тысячи две долларов?

— Почти четыре.

— Прекрасно. И сколько у вас таких костюмов?

— Ну, шесть… Какое это имеет значение?

— Вы — новичок в бизнесе. Причем новичок неосмотрительный, не желающий замечать очевидных, но неудобных вещей. — Наташа продолжала улыбаться, но улыбка была холодная, отстраненная. — Бизнес, судя по всему, тоже не ваш. Для новичка вы слишком роскошны. Скорее всего, вы — «прикормленный» сотрудник. Очевидно, ваши наниматели сознательно продвигают вас, планируя в нужный момент повесить на вас все грехи фирмы. Вы ведь быстро продвинулись? — Осокин кашлянул. Он действительно вознесся на место вице-президента довольно быстро, но склонен был оправдывать удачную карьеру исключительно собственной оборотистостью, исполнительностью и предпринимательским даром. — Я так и думала. Вывод: вы не только чванливый, но еще и недалекий человек. Что же касается меня… Мне вы совершенно не интересны. Уж извините.