Во время ужина произошел такой очень памятный для меня инцидент. Знаменитый гидростроитель пересел ко мне и, переходя на «ты», вдруг спросил:

— А ты что же, друг мой, меня уже и не узнаешь. Я начал что-то мямлить, дескать, кажется, встречал на конференции Сторонников мира или на Сессии Верховного Совета. Он с досадой сказал: «Эх ты». Поднял русую прядь, закрывавшую лоб. И опять повторил: «Эх ты». На высоком загорелом лбу его был отчетливо виден старый полукруглый шрам. И по шраму этому я вдруг признал в знаменитом инженере друга моих комсомольских лет, с которым в Твери мы состояли в одной ячейке и даже, признаюсь, ухаживали за одной девушкой, причем старались по мере сил не ревновать друг к другу, ибо ревность по тем временам считали чувством мелкобуржуазным и комсомольца недостойным.

— Андрей!

— Борька!

Мы обнялись, и больше всех радовался этой встрече Твардовский: вот это да, какой сюжет, не сразу и поверишь. А когда Бочкин предложил нам поехать на Байкал на ночную рыбалку, Твардовский с тем же шумноватым энтузиазмом поддержал эту мысль.

Повторяю, он был совершенно необычен в этот день: смеялся, шутил, охотно читал стихи и свои и чужие. А когда по пути на великое озеро, до которого было рукой подать, мы не очень стройно, диковатыми голосами затянули «Славное море, священный Байкал», он шутливо сказал:

— Ревете вы как медведи весной, — и принялся дирижировать нестройным нашим хором.

Все мы оказались рыбаками ничтожными. Зря около часа промахали удочками. А вот гидростроителю повезло, и уха, приготовленная по какому-то особому, сибирскому, известному Таурину рецепту, оказалась необыкновенно наваристой. Прямо с костра в закоптелом ведре на обгорелой палке внесли мы ее в дощатый домик, где ютились гидрологи ГЭС, и стали хлебать деревянными ложками из большого деревянного блюда.

Тихо открылась дверь, и бесшумно вошла худенькая девушка-гидролог. Она пришла прямо из тайги. За плечом у нее висел карабин, а в руках был букет; нет, не букет, а охапка тех, луговых цветов, что носят в Сибири поэтическое название жарки. Болотные сапоги ее хранили следы ночной росы. Мы подвинулись и пригласили ее к столу. Наотрез отказалась. Сунула свои жарки в большую банку из-под консервов, поставила на окно, а сама села в дальнем углу и притихла, уставившись на Твардовского большими голубыми глазами. Уговаривали ее, звали — не подошла. Так в уголке и просидела над какой-то тетрадкой до конца шумной нашей трапезы. Твардовский с ее появлением как-то сразу изменился. Примолк. Замкнулся, уйдя в себя. А когда стали прощаться, он бережно и почтительно поцеловал руку этого маленького гидролога.

— …Заметили, как пахнут ее цветы? Какой-то странный, не луговой, какой-то задумчивый запах, — сказал он. Промолчал всю дорогу. А когда машина бежала через Ангару по гребню плотины, точно продолжая разговор, сказал:

— А нелегко ей, наверно, такой маленькой, хрупкой, одной среди мужичья… Карабин за спиной носит, чудачка… От кого и от чего защитит ее этот карабин…

Под утро мы были уже на аэродроме, и с зарей самолет понес нас в Москву, где, преодолев тысячи километров, мы должны были приземлиться тоже утром. Утром того же дня. А в полдень Франц Таурин посадил Твардовского на Хабаровский экспресс. Из Сибирской дали поэт отправлялся в даль тихоокеанскую на самый восточный край советской земли. И ехал он туда, как я потом узнал, не в мягком вагоне.

В трагические для Чили дни, когда фашиствующая военная хунта чинила свой кровавый переворот, телеграф донес оттуда тяжелую весть: умер Нефтали Рикардо Рейес Басуальто, которого весь культурный мир знал как Пабло Неруду.

Человечество потеряло в его лице одного из славнейших своих поэтов. Компартия Чили — одного из самых боевых своих членов. Люди всех пяти континентов земли, знавшие Неруду, знакомые с его стихами, с его неутомимой деятельностью, потеряли доброго друга, человека большой души, пламенного и неустанного борца за мир, за взаимопонимание народов, борца за все лучшее на земле.

Высокообразованный чилийский дипломат Нефтали Басуальто, известный своей честностью, любовью к родине, непримиримый в служении ей, и поэт Пабло Неруда, имевший широкую известность не только в своей стране, но и за ее пределами, немалое время жили как бы разными, параллельными жизнями. Мало кто, читая глубокие, философские стихи Неруды, увлекаясь ими, знал, что пишет их молодой дипломат, человек, защищающий интересы свой страны на международной арене.

Лишь в дни итало-германской интервенции в Испании, где мировой фашизм развязал войну против республики, чилийский консул в Мадриде и автор страстных, свободолюбивых стихов Неруда слились в одном человеке.

Генеральный консул в столице Испании, забыв о дипломатическом статусе, принял самое активное участие в антифашистском движении и собственным пером в поэме «Испания в сердце» восславил борьбу испанских патриотов за честь и независимость своей родины, героическую борьбу с международным фашизмом, который в те дни еще только пробовал зубы на испанской земле.

Один из участников этой борьбы, советский офицер, сражавшийся как доброволец в рядах испанских республиканцев, рассказывал нам, советским писателям, как Неруда приезжал в окопы Университетского городка и под огнем фашистских минометов читал свои стихи, пропитанные ненавистью к фашизму, и о том, как чутко, благодарно бойцы Республиканской Испании отвечали на эти строфы страсти и гнева.