Подполковник был так разговорчив, что казался Щеткину не совсем нормальным. Впрочем, скорей всего, он таковым и был.

— Вы что думаете, я тут прохлаждаюсь? Ничего подобного. Я тут даром времени не терял, — говорил он с торжественным видом. — Я совершил революционное открытие, которое, возможно, пригодится и мне, и вам, и нашим потомкам. Я придумал фокус, позволяющий быстро одеться после ванны. Напяливать одежду человеку, не вполне просохшему, трудно прежде всего потому, что рубашки и в особенности носки липнут к коже и трутся о нее, вызывая раздражение. Так? Так. Не желают они на тебя наскальзывать, и все тут. Борясь с одеждой во влажном посткупальном состоянии, можно даже плечо потянуть или вывихнуть шею. Так вот, открытие мое сводится к тому, что проблему эту разрешает старый добрый крем после бритья. Он делает кожу ровной и гладкой, как у тюленя, отчего всякого рода мужские штаны-носки-рубашки чуть ли не сами подскакивают с пола и со счастливой поспешностью облекают тебя. Вот… Что скажете?

— Замечательно, — вежливо сказал Щеткин, не особенно слушая сокамерника.

Он думал сейчас о том, что от добра добра не ищут. Вот работал же долгие годы в провинции и был там вполне себе счастлив. Маленькая и неторопливая Коломна была куда больше по сердцу спокойному и вдумчивому Щеткину, чем мегаполис с его неизбывной суетой, бензиновыми выхлопами вместо нормального воздуха и не поддающимися измерению расстояниями от точки А до точки Б. И добро бы еще проблемы заканчивались только на суете большого города. Но нет, вот же влип, а?! С другой стороны, он ведь не инженер, не доктор, не учитель. Он — служивый человек, и, получив приказ переехать в Москву, он не мог поступить иначе, разве что уйти в отставку. Но что прикажете делать на пенсии, если только и умеешь ловить мерзавцев?

Окошко в двери открылось, и металлический голос сказал:

— Щеткин, на выход!

Подполковник немедленно закричал:

— Я требую реакции на свое вчерашнее письмо президенту!

В помещении для допросов следственного изолятора «Лефортово» сидел помощник заместителя генерального прокурора Колокатов и с озабоченным лицом изучал бумаги. На самом деле он решал кроссворд, в котором все слова начинались на букву «а». Настоятель католического монастыря, пять букв? Аббат. Состояние полного безразличия, шесть букв.

Хм, хм… Апатия, что ли? Точно. Тэк-с! Свидетельство невиновности человека, подозреваемого в преступлении, пять букв? Дайте-ка подумать… Ну конечно. Алиби.

Раздался стук в дверь.

— Заводите! — крикнул Колокатов, убирая кроссворд и погружаясь в деловые бумаги.

Дверь открылась, и двое конвойных ввели Щеткина.

— Снимите наручники, — буркнул Колокатов, по-прежнему не поднимая глаз.

Конвойные сняли наручники и вышли. Щеткин переминался с ноги на ногу.

Колокатов наконец поднял голову и посмотрел в глаза Щеткину. Тот спокойно выдержал этот взгляд. Настолько спокойно, что Колокатову стало немного не по себе.

— Садись, — сказал он приветливо. Вышел из-за стола и подал Щеткину руку.

Щеткин ответил усталым, но ровным голосом:

— Здорово. Дима, может, объяснишь, что происходит?

Колокатов нахмурился:

— Я сам не знаю, что и думать…

Щеткин сел. Колокатов вернулся к столу, взял фотографии и показал их Щеткину. На снимках Щеткин передает деньги какому-то мужчине.

— Что это? — удивился Щеткин.

— А ты разве не видишь? Разве ты себя не узнаешь?

Вот тут уже Щеткин с собой не справился, у него дернулась щека.

— Я себя узнаю. Но ничего не понимаю, — пробормотал он. — Не знаю, что и думать…

Колокатов взял со стола сигареты, протянул Щеткину. Щелкнул зажигалкой, подождал, пока Щеткин затянется. Спросил участливо:

— Кто это, Петя? Ты его знаешь?

Щеткин помотал головой:

— Откуда эта фотография? За мной следили? Давно?

Колокатов ответил подчеркнуто серьезным голосом, призванным убедить подследственного, что дела его крайне нехороши:

— Не за тобой. За ним. — Для убедительности он потыкал пальцем в мужчину на фотографии. — Его пасли четыре месяца по поводу торговли оружием. И задержали на днях по подозрению в продаже террористам взрывчатки. Да, собственно, какое там подозрение?! С поличным взяли. Между прочим, скорей всего, пришьют к делу по теракту в детском доме, ну, тому, знаешь, где Турецкого ранило. А тут ты ему деньги даешь.

Щеткин все же потерял контроль над собой, вскочил со стула:

— Но это же липа, Дима! Меня подставили! Разве ты сам не понимаешь?!

— Сядь. Успокойся. Хочешь воды? Нет так нет. Ну сам подумай, сколько раз за свою карьеру ты слышал вот такие же слова?

— Что ты имеешь в виду?

Колокатов вздохнул:

— Да я не знаю… Черт. Я хочу верить тебе, Петя.

Лучше сам объясни, бога ради, что это значит? Не может быть, чтобы ты этого типа не помнил, поднатужься.

Щеткин скривился:

— Да помню я, конечно. Просто так глупо все выглядит, что поверить невозможно…

— Я знаю то, что я знаю, — сказал Колокатов. — Ты сыщик до мозга костей. И дипломатией никогда не страдал. Пер напролом, как танк. Сколько я тебя помню, это вечно осложняло тебе жизнь. Может, и сейчас что-то подобное случилось? Я искренне хочу понять, во что ты встрял. Говори, сэр Генри.

На этот раз Щеткин вздохнул. Ведь, по большому счету, Колокатов был прав.

Ровесник и однокашник Колокатова (да, кстати, и Турецкого), в Московский уголовный розыск Щеткин был переведен сравнительно недавно как лучший сыщик Коломенской уголовки, не заваливший за все годы ни одного расследования. Работал он и опером, и дознавателем, и даже начальником угро стал в конце концов. По логике вещей он должен был бы сделать карьеру, и уже давно, но помимо множества профессиональных достоинств, у Петра Щеткина имелся существенный недостаток, вроде бы и не имевший прямого отношения к профессии сыщика: он действительно не был дипломатом. И его правда-матка, скорее всего, и была причиной того, что он до сих пор носил майорские погоны. Правда, бывал он и подполковником, но совсем недолго: прокололся. Брал уголовную группу, и брал грамотно — раскрутил ее на всю катушку, да только в ней, на беду Щеткина, оказался сынок местного мэра.