Институт собрался по такому случаю в Большом просмотровом зале, на сцене расположились проректор Коломиец, сам Мэдисон и молодая женщина, которую он представил как свою музу и любимую актрису, — с короткими волосами на прямой пробор, выкрашенными в цвета его пиджака: слева — синяя часть, справа — зеленая. В руках у нее был небольшой продолговатый футляр. К всеобщему удовольствию, появился даже Плотников. Судя по внешнему виду — проездом откуда-то и куда-то.

Коломиец сказал короткое приветственное слово и упомянул, что час назад звонил ректор, очень переживал, что не может сейчас быть в институте, и передавал гостю огромный привет. После этого он галантно повернулся к сине-зеленой спутнице Мэдисона:

— А как вам нравится в России?

— О! — сказала та. — О!!

— Неужели? — обрадовался Коломиец. — Что же именно? Наша великая культура? Природа? Или, может быть, мужчины?

Американка серьезно кивнула:

— Русские мушины умеют ухаживайт. Наши мушины — они палто держат, но не поднимают, — она показала, — так что надо еще в него сумейт… как говорить? войти, да!

Это геополитическое наблюдение вызвало в зале исключительно одобрение.

— Господин Мэдисон, — сказал Коломиец, подразумевая дежурный комплимент, — что вы думаете о российском кино?

— Да нет никакого кино, — буркнул знаменитый режиссер.

— То есть как это?!

— Никто никогда не видел настоящее кино.

— Я… я не понимаю, — пролепетал Коломиец.

— Кино отдало концы, не успев появиться на свет! — Мэдисон вскочил на ноги. — Его сразу же оккупировали другие искусства! В частности, литература заграбастала, будь она трижды проклята!!! Кино у нас сегодня — не кино, а всего лишь картинка, иллюстрация какого-то текста. А то, что на него надо смотреть, приговорило его к убогой жизни в границах живописи. Эту вторичность пытались преодолеть лучшие режиссеры, и все — тщетно, все провалились! Уразуметь подлинную природу кино, проявить его сущность никому не удалось!

Сине-зеленая подруга Мэдисона сказала ему пару слов по-английски, суть которых сводилась к тому, что надо поберечь голос, ведь впереди еще кастинг, съемки и все такое.

Ермилов, по привычке стоявший в дверях, подошел к Косте, который сидел поблизости.

— Он всегда такой бешеный?

— Я его видел только на одной пресс-конференции в Сан-Себастьяне, там было еще круче.

— А что это за женщина с ним? Сказал — актриса, но я что-то не припомню, хотя я, конечно, и не все его картины видел…

— Не было ее у Мэдисона, это точно, — авторитетно заявил Костя. — Это у него фишка такая, каждую новую телку как музу свою представлять.

Мэдисон тем временем, не внявший советам музы, носился по сцене и орал:

— Четыре злодеяния против кинематографа все повторяются и повторяются с маниакальным упрямством! Зависимость от литературы! Зависимость от языка живописи! Зависимость от музыкального сопровождения!

В последних рядах кто-то захлопал.

— И еще — террор и власть актера над изображением, как будто кино придумано для истерик Николь Кидман! Бог кино отвернулся от нас навсегда!

— У вас есть дети? — догадался спросить Коломиец, чтобы как-то снять накал.

Стивен Дж. Мэдисон вытер лицо и сел. За него милостиво ответила муза:

— Два сына, семи и девяти лет.

— Что они думают про ваши фильмы?

— Они их не видели, — буркнул Мэдисон.

— Но они же знают, что их папа режиссер?

— Естественно.

— Так неужели они не хотят посмотреть ваше кино?

— Тут я поступаю просто. Беру классические диснеевские мультфильмы, переделываю титры, вставляю туда свою фамилию. Для воспитания детей ничего не жалко. — На этом месте американец заметил в первом ряду Плотникова. — Привет, Артем! Кто бы мог подумать, что в этом месте окажется сразу два режиссера? Еще есть вопросы?

И Плотников сказал своим ровным голосом:

— Привет, Стив. Вопросы есть. На переделанном Диснее долго не протянешь. И вот я хочу понять, сможешь ли ты вообще объяснить сыновьям свои заумные фильмы?

— Да не собираюсь я никому ничего объяснять! — с раздражением объявил Мэдисон. — Мое кино — это моя прихоть, моя поза, моя фобия, мои комплексы! Мое наижеланнейшее желание, которому я не привык ставить преграды! И знаете почему? Да потому что я невероятно привязан к себе, к своим недостаткам и достоинствам! — Мэдисон повернулся к Коломийцу. — Сделаем перерыв. — И кивнул своей даме. Она открыла футляр.

Ермилов подумал: «Вот хорошо бы она сейчас достала оттуда, как Джим Кэрри в „Маске“, автомат Томпсона и дала пару очередей в потолок!» Но все оказалось еще лучше, в футляре лежала флейта. «Ах да, — вспомнил Ермилов, — Мэдисон же еще и флейтист, говорят».

Плотников вежливо похлопал. Все остальные почувствовали себя членами оркестра, отложившими на время свои инструменты единственно затем, чтобы подчеркнуть виртуозность солиста.

Американец бережно взял флейту в руки, она оказалась очень маленькая, изогнутая и никелированная — это была флейта-пикколо. Он поднес ее к губам, и его физиономия партфункционера или футбольного тренера приняла концентрированно-одухотворенный вид. Мэдисон дунул, и в эту секунду Ермилов вспомнил, что пикколо обычно применяют в тех музыкальных эпизодах, где требуется изобразить грозу, ветер или даже сражение. Резкий свист разрезал тишину, и человек сто в зале одновременно схватились за уши. Более неприятных звуков Ермилову в своей пока еще не длинной жизни слышать не приходилось. Он подумал, что ректору, пожалуй, подфартило.