Пальчиков неторопливо опустился на свободный стул и согнутым пальцем постучал себя по лбу.

— Тормозных щитков в этом агрегате тому товарищу не хватало. И нашелся у нас в полку человек, который приделал эти тормозные щитки и работать их заставил. Замполит наш бывший, подполковник Оботов. Пришел к нему и кулаком по столу как стукнет: «Вы, — говорит, — настоящий советский человек или нет? Неужели вы даром носили в детстве пионерский галстук, а потом комсомольский значок, а теперь кандидатский билет в члены партия? Неужели вы даром пели хорошие советские песни о мужестве и геройстве. Неужели вы даром читали про Павку Корчагина и летчика Маресьева?.. Как взял его в работу, так что у того даже рубашка к спине прилипла. Отругал его наш Оботов, а потом все до капельки рассказал, с чего надо начинать самостоятельную подготовку, какие тренажи и как проводить в кабине. Сам стал к нему на тренажи приходить, каждый вылет разбирал. На общем разборе полетов — оно, знаете, одно дело. Там не всегда про все время есть командиру сказать. А вот когда каждую твою промашку оценивают да про каждый успех говорят — здорово получается. Летчику, о котором я говорю, наука пошла впрок. Получился из него кадр, в составе любых групп теперь летает.

Пальчиков встал и медленно прошелся по комнате.

— С вами подобное же происходит, Ларин, — продолжал он, — значит, надо взять себя в руки. Больше твердости, упорства. У вас все данные летчика-истребителя. Я вам поместному скажу, каждый день буду вам помогать, но и вы приложите силенки. Идет?

Ларин вскинул голову.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант. Значит, вы верите в меня? С завтрашнего же дня возьмусь за тренажи и теорию. — Лейтенант помолчал и добавил: — А тот летчик, про которого вы только рассказывали, он что, и теперь в нашем полку служит?

— Служит.

— И кто же это?

— Ваш покорный слуга, маэстро, — рассмеялся Пальчиков и, сняв с головы фуражку, шутливо раскланялся с опешившим лейтенантом Лариным…

Дома одиночество тяготило Сергея Мочалова. Когда он останавливал взгляд на портрете жены, на ее больших, ясных глазах, ему казалось, что и в них живет такая же тоска, что и в его душе. Острая тоска по встрече. Она гнала из дому. Мочалов старался как можно меньше бывать в своей комнате, где каждая вещь напоминала Нину.

Новые самолеты в первых же полетах обнаружили свои особенности, показали летчикам свой «характер». Одним из первых вылетел на перехват учебной цели — бомбардировщика, поднятого с соседнего аэродрома, Цыганков. Двадцать минут вел он поиск, то и дело принимая с командного пункта короткие распоряжения офицера, руководившего наведением на цель.

— Крыша — триста, — звенело в эфире, — ручей — двести сорок, скорость восемьсот, пять минут.

По зашифрованной переговорной таблице под словом крыша подразумевалась высота, цифра триста означала десять тысяч метров, ручей — курс.

И пока гудели турбины в воздухе, на земле оператор напряженно следил за тем, как на экране локатора перемещаются две отметки целей — отметка, обозначающая «воздушного противника», и отметка, обозначающая самолет, ведущий поиск.

Отметки все ближе и ближе надвигались друг на друга, так же, как в воздухе надвигались друг на друга истребитель и бомбардировщик. Все короче и короче становилось расстояние между самолетами и, наконец, достигло той величины, с которой начинал действовать новый прибор.

Полковник Шиханский, лично руководивший первым перехватом, процедил сквозь зубы:

— Теперь опеки достаточно. Пусть сами выходят.

В воздух ушла команда:

— Я — «Планета». «Первый» приказал встречать гостя самостоятельно. О сближении доложить.

— Я — «Сокол-пятнадцать», — передал на землю Цыганков, — вас понял.

И с этой секунды началось самое трудное. Маленькая подвижная черточка на экране прибора у Цыганкова показывала «противника» впереди. Цыганков мчался над верхним слоем облачности по ее указанию и проскочил цель, не успев произвести атаку. Черточка на приборе отплыла вниз, словно говоря ему издевательски: не поймал. И снова команда дежурного штурмана выводила его на цель. Так повторялось три раза. Цыганков заглушал в себе пугающую мысль: «Уйдет. Не перехвачу». И только в четвертый раз, вовремя сделав разворот, он сумел удачно выполнить прицеливание. Весь загоревшись от радости, он передал: «Гостя» вижу. Атакую». На земле, на командном пункте Шиханский с непроницаемым лицом сказал радисту:

— Атаки прекратить. Пусть идет домой.

Устало вылезая из кабины, Григорий откровенно признался Мочалову:

— Трудно было, командир. Ох, и трудно!

— Где же вы видели, замполит, чтобы новое давалось без труда, — весело улыбнулся Сергей Степанович. — Хорошо хоть — перехватили. Задал бы нам Шиханский…

— Но вы понимаете, — настойчиво повторил Цыганков, — мне было трудно. Мне, старику. А что будет, когда мы станем поднимать на такие перехваты молодежь?

— И что же вы предлагаете?

Медленно стаскивая с головы Шлемофон, Григорий сказал:

— Большую работу надо вести. Одних методических занятий мало. Мне думается, товарищ командир, надо во всех эскадрильях провести партийные собрания по этому вопросу, иначе народ не мобилизуешь. С молодняком нужны дополнительно беседы и тренажи.

— Одобряю, — согласился Мочалов.

Вскоре работа в эскадрильях закипела. Дни наполнились занятиями, разборами полетов, тренажами. Учились летчики. Учились техники под руководством Скоробогатова.