Муля был арестован в 1950 году. В 1952 году он был расстрелян.

____________________

Почти месяц ехали мы до Красноярска, изнывая от жары и духоты. По очереди забирались наверх к соседям, которые разрешали немного подышать свежим воздухом из открытого окна. Томила неизвестность… Что ждет? Куда попадем? Как будем жить?

От слабости все время спали. А поезд неумолимо увозил нас все дальше на восток, проносились полустанки, леса, луга, вся огромная страна…

Так приехали в Красноярск, где снова нас повезли в тюрьму, на этот раз в открытых грузовиках прямо по городу. На нас глядели, останавливались, плакали, крестили воздух, но молчали.

Тюрьма была плохая, старая и давно не ремонтированная. Но нас никто не трогал, никого не вызывали. Кормили плохо и мало давали гулять.

Через несколько дней всех построили во дворе тюрьмы, и тут мы увидели мужчин нашего этапа. Это были в большинстве русские, несколько кавказцев и латышей. Возраст средний. В основном – интеллигенция.

Потом нас в крытых грузовиках – уже без собак и конвоя – повезли на пристань Енисея. Погрузка на пароход была где-то на задворках причала, а пароход был старый, еще колесный. Здесь заключенных разместили в трюме (где было опять душно и жарко), разрешив обосноваться среди машин и грузов.

Я устроилась на крыше небольшой сеялки, а Аля забралась под нее, так, чтобы никто не наступил на голову. Ходить по палубе было разрешено, стоять у борта тоже. Появилась возможность тихо разговаривать с любым человеком из этапа. Кто-то знакомился, кто-то из женщин даже пробрался в салон первого класса, где было пианино.

Пароход двинулся по великой сибирской реке – Енисею, – и наступило долгожданное облегчение. Где-то в трюме был кран, можно было помыться.

Что было хорошего, так это воздух. Как только мы отчалили от пристани, он стал чист и прозрачен, чуть-чуть отдавал сосной… И нам после месяцев в душных камерах и этапных вагонах он давал забытое ощущение свободы и радости.

Нижний трюм был забит ящиками, инструментами и высокими мотками корабельных веревок. Наше начальство расположилось на верхней палубе и оставило нас в покое. Мы с Алей спали мало, а устраивались в укромном местечке у борта, влезая на ящики или веревки, сидели рядом, и Аля рассказывала. Главным образом, о своей лагерной жизни. Тогда я узнала ее истории – «Баня», «Лагерные малолетки», «Три встречи с Василием Жоховым».

Пароход иногда так близко подходил к берегу, что мы видели костры лесорубов, могли даже слышать их разговоры. А берега реки были так величественны и красивы, что мы не переставали ими любоваться.

Было у нас и смешное происшествие. При погрузке кто-то выпустил из рук большую бочку с малиновым вареньем. Бочка раскололась, и все пассажиры бросились вычерпывать варенье и есть с хлебом, если он был, и запивать водой из крана. Через некоторое время бочка опустела, и ею завладела детвора, ехавшая в трюме. Поскольку было жарко, дети были в трусах и с восторженным визгом забирались в бочку и там слизывали варенье. Вылезая, они мирно и серьезно вылизывали друг друга на полу трюма. Немного варенья в кружку набрала и я, но есть его было не с чем, хлеба у нас не было.

…В кают-компании первого класса кто-то взял несколько неточных аккордов Шопена. Кто-то у борта запел. Люди расслабились. Никто на нас не кричал…

Аля немного приободрилась и даже улыбалась. Я застыла, когда, глядя на берег реки, она как-то отчужденно проговорила: «Как это все будет выглядеть, когда мы поедем обратно?!» Мне было страшно подумать, что у нее какой-то психический вывих, ведь мы едем на вечное поселение!

Спать было неудобно: жестко, холодно и тесно. Укрывались своими пальто – на Але было то драповое пальто, которое она купила на деньги Бориса Леонидовича Пастернака еще в Рязани и о котором она писала в своих письмах к нему.

Уже нас отделили от группы, продолжавшей этап по Енисею к Игарке. Прощаясь с Зоей Марченко, с которой мы были в одно время на Колыме, но в разных пунктах, мы договорились искать друг друга. У меня был почти точный адрес – Туруханск. Куда везли ее, никто не знал. Решили списаться при первой возможности, в крайнем случае, через родственников, оставшихся в Москве1.

Примечания

1…В первых числах января 1949 года меня арестовали в третий раз и отвезли сперва в Сумскую внутреннюю тюрьму, затем в Харьковскую пересыльную, а летом я оказалась на пересылке в Куйбышеве. Здесь уже стало абсолютно ясно, что собирают со всего Союза «повторников», т.е. людей, освободившихся из лагерей и где-то поселившихся, за очень редкими исключениями – лишь в «малых городах», поселках или просто селах… (Для государства и это было слишком большой вольностью.) Как огромным неводом, нас вылавливали, арестовывали, опять начинали следствие, пытались найти новую вину. Некоторым – находили. Давали опять «срок». «Таких как вы, – сказал мне следователь, – слишком рано выпустили из лагеря». Теперь посылали на вечное поселение подальше. Главным образом, в широко раскинувшийся Красноярский край.

В камере пересыльной тюрьмы я встретила «колымчанок»: Дину Михайловну Фейгину, Аду Александровну Федерольф и других. Но появились и новые люди. Наши пути пересеклись с ДЕТЬМИ. Инна Гайстер, Заяра Веселая, ее сестра Гайра, больше имен память не сохранила.

Ада Александровна ждала свою сокамерницу по рязанской тюрьме – Ариадну Сергеевну Эфрон. Очень волновалась, так как могли привезти другим этапом, поместить в другую камеру. Мы ведь были просто пешки… А они уже подружились. И чудо свершилось – Аля вошла в нашу камеру. Аля и Ада… Начался их общий крестный путь…