В тот вечер за роскошным ужином я съедаю что-то не то, и оставшаяся половина дня на острове оказывается испорченной. Единственное, что помогает облегчить резкую боль в животе, — сидение на мелководье и регулярные рейды в общественный туалет. Вокруг меня отдыхающие. Выслушиваю историю жизни одной из женщин, которая вчера с нами ужинала, а потом наступает время уезжать, садиться на паром и возвращаться в «Ла Кантинетту». Я побаиваюсь путешествия на пароме, но к середине плавания вдруг понимаю, что страшно проголодалась, и, ступив на землю, выздоравливаю окончательно.

Я поражена тем, как Альваро преобразил мою старую комнату. Теперь его двуспальная кровать занимает три четверти всего помещения, а остальное загромождено столом, стульями, стереосистемой с огромными колонками, телевизором, грудами журналов, неустойчивой книжной полкой со странным набором чтива, огромными уродливыми пепельницами, полными окурков, ободранным плюшевым медведем в майке с эмблемой футбольного клуба и винными бутылками. Одежда, грязная вперемешку с чистой, валяется на всех свободных местах. В комнате царит атмосфера уюта и праздности, и она совсем не похожа на суровую спальню, какой была при мне, с дрожащей паутиной, свисающей с высоких потолков. Когда по вечерам Джанфранко с Чинцией уезжают, мы с Альваро чувствуем себя детьми, которых родители оставили без присмотра, и радуемся, что при желании могли бы устроить настоящий переворот.

В меню Джанфранко кое-что добавилось, а кое-что он выкинул, хотя некоторые блюда — те, что стали его фирменными, — до сих пор остались. Я приехала во второй половине лета, но многие прекрасные летние продукты еще на пике сезона; кроме того, маленький огородик Джанфранко за домом теперь превратился в роскошный источник трав, фруктов, овощей. У нас слишком много инжира, ягоды лопаются и валяются на земле под деревьями. Я разминаю их вилкой и ем на поджаренном хлебе — объедение.

Осторожно нести из сада крошечные цукини или спелые помидоры и превращать их в какое-нибудь блюдо — процесс необыкновенно приятный. Больше всего мне нравятся листья лавра: нравится срывать их с дерева, вдыхать почти лечебный аромат и добавлять в соус сальса ди гуанчиале,который я делаю несколько раз в неделю. Это превосходный соус для пасты из спелых помидоров и гуанчиале (мясо со щеки свиньи, наподобие бекона, но совсем нежирное). Гуанчиале нарезают кусочками толщиной в полсантиметра и обжаривают в тяжелой сковороде с большим количеством тонко нашинкованного красного лука. Ароматы смешиваются, и мясо с луком становится прозрачным. Затем добавляют сухие стручки чили, вливают белое вино, закладывают помидоры, нарезанные тонкими ломтиками. И наконец, лавровый лист! Соус доводят до кипения, затем уменьшают огонь, и через сорок минут он становится похожим на маслянистое варенье, после чего его перемешивают со спагетти.

Наверху, между тесной комнатушкой посудомойщика Вито и просторной спальней Игнацио, Джанфранко устроил что-то вроде кладовки, где громоздятся ящики с вином и минералкой, лежат продукты и просто хлам. Порывшись среди раздавленных картонных коробок, с восторгом нахожу свои формы для выпечки и фруктовых пирогов с дырочкой внутри. Есть там и другие сокровища: коробки с «торта-гелем» (глазурью для чизкейков и фруктовых фланов), пакетики пекарского порошка с ароматом ванили. Там же бесконечный запас чернослива, купленного Джанфранко задолго до моего приезда для приготовления быстрых десертов, к которым он быстро потерял вкус. Два года назад я постепенно использовала чернослив для нежных шоколадных тортов, которые окрестила «австралийскими тортами». Джанфранко рассказал, что даже через несколько месяцев после моего отъезда клиенты специально приезжали в «Ла Кантинетту» из Флоренции, чтобы отведать кусочек моего чизкейка — а их ждало разочарование. От этих слов моя самооценка раздувается, я принимаюсь за выпечку и, как обычно, встречаю со стороны Джанфранко неоднозначную реакцию: его отношение к моим пирогам целиком зависит от настроения.

Вито с пониманием относится к тому, что у него прибавилось работы и теперь приходится отмывать мои миски и сковородки от слоя засохшего шоколада, разделочные доски и скалку — от мучной корки, кастрюли и венчики — от липкого теста. Первые несколько недель ко мне никто не может привыкнуть. Я еще не знаю, какие драмы ждут меня впереди. Тем временем я решаю записаться на восьминедельные курсы высшей школы для поваров-кондитеров «Кордон Бле», которые проходят во вторник вечером во Флоренции, ведь я все равно езжу туда каждый свободный день.

Игнацио облокачивается о стол и размахивает здоровой рукой из стороны в сторону. Он похож на слона, машущего хоботом, и каждый раз я не могу удержаться от смеха. Он грустно улыбается в ответ: после аварии он вообще постоянно ходит грустный и даже, кажется, стал немного ниже ростом. Но мы с ним неплохо ладим. Теперь в ресторан и из ресторана его возит отец, и совершенно ясно, что Игнацио не по душе потеря самостоятельности. Я так пока и не познакомилась с его подругой, знаменитой Донателлой, о которой все говорят не иначе как с благоговейным ужасом; она теперь также возит Игнацио.

Альваро и Чинция рассказали мне, что несколько лет назад у Донателлы с Игнацио был бурный роман, потом они расстались и снова сошлись в этом году. Похоже, никто не одобряет Донателлу и ее влияние на Игнацио. Лишь у Джанфранко, как ни странно, находится пара добрых слов в ее адрес. (И когда я знакомлюсь с ней, то сразу понимаю почему: они одного поля ягодки.) Именно после очередного скандала с Донателлой разгневанный Игнацио бросился за руль среди ночи и разбил машину. Каким-то образом Игнацио ухитряется выполнять рабочие обязанности даже с одной рукой, хотя по большей части эти обязанности заключаются в общении с гостями. Освободившись от работы на кухне, Джанфранко порхает между столиками и пленяет всех своим обаянием.