Она молча взяла Максима под руку, и они неторопливо, как супруги, направились к арке. Ветер гудел в ней сплошным потоком, чуть не валя с ног, касался холодными щупальцами кожи и будил в ней свирепый озноб – но так даже лучше, хоть немного боли снимет с души, растворив переживания в борьбе со стихией. Максим снял куртку и отдал ее Еванфии, а сам прижался к девушке боком, чтобы не так мерзнуть. Зубы его ощутимо клацнули.

– Может, не пойдем? – участливо поинтересовалась она. – Поздно уже…

Но он повел ее в сторону моря, навстречу ветру, и слезящимися от холода глазами глядел на темную бухту поверх полуразрушенных складов. Он старался восстановить в памяти каждый клочок видимого днем пространства – и гладкий серп мыса, что выдается в море на западе, почти смыкаясь с восточным собратом, и контуры торговых парусников, обозначенных сейчас редкими бортовыми огнями, и даже мелкие, еле видные белесые тучки, что бежали ему навстречу, будто стараясь обогнать друг друга. Еще месяц, и снег покроет его родную землю до самого горизонта, бухта спрячется под непробиваемым панцирем льда, а последние в навигацию корабли, успевшие вернуться до зимы, замрут у причалов окостеневшими силуэтами.

– Ты что такой снулый? – прошептала Еванфия. – Иди сюда, я тебя от ветра прикрою…

Они спрятались за тумбой, покрытой старыми афишами и свежими эдиктами. Когда началась война, театр закрылся сам собой, потому что некому стало представлять пьесы. Но афиши остались, обесцвеченные дождями, и края их трепал северный ветер. Уши у Максима отчаянно мерзли, и он обхватил их ладонями, придавив длинные, растрепанные волосы.

Еванфия прижалась к нему, закрывая легкой курточкой, и руки сами собой скользнули под ее верхнюю одежду, беря в кольцо тонкую и прохладную талию.

– Я подумала… – прошептала она ему в ухо. – Может быть, нам пора иметь своего ребенка? А то надоело с сестринскими возиться.

– Но ведь война на дворе, – после некоторого замешательства брякнул Максим. – Перебои с питанием… Паек маленький. Разве нам на троих не мало будет?

– Дурачок, – усмехнулась Еванфия. – Ты ведь работаешь на военной фабрике, и мне будут платить, когда я забеременею и уволюсь. Проживем! Другие ведь справляются. И Дуклида тоже… Вдвоем нам проще будет.

– Откуда ты знаешь? – удивился Максим. – Я сам-то… Сегодня думал квартиру подыскать, или комнату, – неожиданно признался он. – Знаешь, народу много погибло, может и повезти…

– Мой герой! Так вот почему ты с другой стороны появился…

– Нам с вашим любезным Гермогеном под одной крышей не прожить.

– Он мне не любезный, не путай меня с Дуклидой. – Она опять рассмеялась и поцеловала его, и слова застряли у Максима в горле – вместо них вокруг звучала песня ветра. Редкие тени прохожих мелькали в свете одинокого фонаря, стоявшего на углу Моховой и Морской. Клочок афиши внезапно оторвался, царапнул его по макушке и умчался в ночь, прыгая по брусчатке будто белый, зимней раскраски лемминг.

– Пойдем к тебе, – хриплым голосом предложила Еванфия.

Не дождавшись внятного ответа, она потянула его за собой, и Максим на деревянных ногах двинулся следом, чуть не спотыкаясь о камни мостовой. Ботинки, как назло, принялись залезать подошвами и носками в каждую выбоину, будто желая опрокинуть своего владельца. Ему стало жарко – а ветер, разгулявшийся вдоль Моховой, трепал воротник плотной рубахи.

Они молча поднялись по гулкой лестнице, и он непослушной, окоченевшей рукой вставил в скважину ключ. Дуклида, кажется, уже спала – контур ее двери был совершенно черным. Только сейчас Максим озаботился, почему сестра не приводит к себе Дрона: может быть, тот сам не хочет жить здесь, пока не покончил с последним неудобством в лице Максима? Или это не его ребенок зреет в ее чреве? Мысли были под стать ночи, такие же растрепанные и ветреные, полубезумные будто олень, истекающий дымной кровью из надрезанного горла.

– Проводи меня в туалет, – шепотом попросила Еванфия.

Окном его комната выходила на Морскую, и ветер надсадно свистел в незаткнутых щелях. Пол был холодным, так же как и скомканное одеяло, не говоря уж о мятой простыне, на которую внезапно упал призрачный, замутненный непогодой лунный луч. Тяжелые облака, стремясь на юг, рвались под напором ветра и позволяли ночным светилам невзначай, но хищно протыкать себя в тонких местах, чтобы тут же, словно собравшись с силами, затянуть истекающую звездно-лунным светом рану свежими слоями хмари.

– Поможешь? – почти одними губами сказала Еванфия, повернувшись к нему спиной. Максим на ощупь нашел застежки и после некоторой возни расстегнул их – по счастью, этих крючков оказалось немного. От ее запаха, теперь целиком принадлежащего только ему, а не ветру, у Максима кружилась голова.

– Ты правда хочешь ребенка?

– Правда, правда… И только твоего. – Она принялась стягивать с него тужурку, а затем расстегивать пуговки на рубахе, обжигая кончиками ледяных пальцев. Они-то и рассеяли туман в голове Максима.