А Грицько почесал в затылке и ушел, не прощаясь, потому что понял, что ему ничего не дадут и не стоит зря расходовать жизненную силу на ненормальных. А то, что Субмарина – ведьма, ему и так, как, впрочем, и всем жителям Горенки, было известно.

Но Хорек не мог отойти от того шока, который пережил, ведь он был еще молод и был уверен, что ведьма хотела его прикончить не по справедливости. «А если и Параська у меня тоже ведьма?» – подумал он. И стал уговаривать супружницу приготовить ему борщ, чтобы потянуть время и получше ее рассмотреть. И Параська согласилась, но тут подозрительный Хорек припомнил, что в былые годы ведьму швыряли в воду, чтобы проверить, выплывет она или нет, а если выплывет, то сжечь, а если нет – так выпить за упокой души, которую утопили по ошибке. Метода его заинтересовала, и он накинул на Параську мешок в тот самый момент, когда она уже выключила приготовленный, наваристый и густой, как водится, борщ. И как она не ругалась, как не молила его и как не обещала, что станет кроткой и нежной, как овечка, Хорек потащил ее к озеру. Но на дворе стоял лютый мороз, и озеро было покрыто прочным, как броня, льдом. И Хорек был вынужден оставить орущий и ругающийся мешок на берегу озера и сбегать домой за топором. Когда Параська догадалась, что он рубит лед, она стала так жалобно просить ее помиловать за ее многочисленные прегрешения и так просила не губить ее юную жизнь, что Хорек даже заслушался и пожалел, что у него нет с собой карандаша и бумаги, чтобы все записать. Но тут прорубь была уже готова и он, под визг и плач Параськи, потащил мешок по льду к черной дыре, в которой могла на веки веков успокоиться беспокойная Параськина душа. Но мешок в прорубь не пролез, и Хорек стал просить Параську поджать коленки, но та, наоборот, их расставила и продолжала требовать, чтобы он ее отпустил, и доказывать, что его посадят за смертоубийство. Хорек почесал затылок – на нары ему не хотелось, но ведь он еще не проверил, ведьма его женушка или нет. И он, проклиная чертов мороз, расширил прорубь и столкнул в нее свою половину. Та ушла на дно, как камень, и сразу стало понятно, что она хотя и дочь ведьмы, но сама невинна, как голубь. И Хорьку пришлось лезть за ней в прорубь и тащить ее наверх, а ведь оказалась, что мокрый и холодный мешок еще тяжелее, чем холодный, но сухой, и он немало утомился, пока притащил женушку домой. И вынул ее из мешка, и положил на кровать – а из той отходит вода, в лице ни кровинки и даже не дышит. Но Хорек был человек упрямый, и ему опять стало казаться, что та его дурит, а на самом деле она такая же ведьма, как и ее мамаша. И он нагрел ведро воды да окатил ее кипятком. И та сразу же пришла в себя и накинулась на него, продемонстрировав, что равенство полов ни к чему хорошему привести не может и не приведет. И Хорек покрылся синяками, как весенняя поляна – цветами, и даже всплакнул, но ласточка не появилась, и он даже подумал, что, вероятно, был не прав. Но и этот скандал закончился, хотя и под утро, и ночь оказалась не такой скучной, как предыдущая. Теща с тех пор затаилась в своей избушке на околице и дом Хорька обходила десятой дорогой. А у Параськи с той ночи характер стал портиться, и она все чаще брюзжала и пилила Хорька, хотя тот и старался и от усердия и сам летал по пасеке, как пчела.

В первый понедельник декабря, когда снег покрыл тоскливой белой пеленой окрестности Горенки, Василий Петрович приехал на работу в настроении, прямо скажем, выше среднего, потому как обнаружил в «мерсе» то ли наполовину пустую, то ли наполовину полную бутылку коньяка и, не углубляясь в эту дилемму, опорожнил ее к дремучей зависти Нарцисса, которому, во-первых, не предлагали и который, во-вторых, был за рулем. Более того, Василий Петрович потребовал, чтобы водитель остановился возле магазина и купил себе шоколадку, чтобы закусить, и ее горьковато-приторный запах преследовал Нарцисса, жевавшего собственные слюни, до самого присутственного места. Высадив Голову, Нарцисс умчался в город, поливая проклятиями все, что попадалось ему на глаза. А Василий Петрович проследовал в кабинет мимо Тоскливца, который высокомерно и в то же время снисходительно ему кивнул, и было отчего – Тоскливец читал свежую газету, возвышаясь на величественном кресле с золотыми подлокотниками, и хотя Василию Петровичу было прекрасно известно, что кресло краденное, Тоскливцу оно придавало уверенности в себе и он посматривал на начальника так же равнодушно, как фараон на своего раба. Более того, из чашки Тоскливца доносился запах кофе, чего давненько уже не случалось, и Василий Петрович сразу заподозрил, что подчиненный хапанул по большому счету, и причем не посвятив в суть дела своего руководителя и с ним не поделившись.

«Ну, ничего, – сказал сам себе Голова. – Я выведу тебя на чистую воду. От соседок избавился и от тебя избавлюсь».

– Идиот! – послышалось из норы, которую еще не успели заделать.

Голосок был знакомый и нежный, и Голова даже улыбнулся, но потом сообразил, что это соседка, и съежился как внутренне, так и внешне в надежде, что ему показалось.

– Идиот и есть! – не унимался голосок в норе.

Голова повернул свою обличность, которая еще минуту до этого была вполне самодовольна и уверена в себе, и уставился на хорошенькую, как модель, соседку, смотревшую на него из норы.

– Электрификация, – начал было Голова, – то есть, коммунизм…

Но его жалкие потуги вызвали у соседки презрительный хохот. Более того, возле нее появилась еще одна, такая же хорошенькая и с золотыми волосами, и они вдвоем стали смеяться над полупьяным чиновником, который пытался от них отделаться.

– На нас эти штучки больше не действуют, – доверительно сообщили они. – У нас на них теперь иммунитет. Так что, пузан, или ты с нами, или против нас!

И в норе опять захохотали, и Голова подумал, что совершенно не любит, когда кто-то начинает внезапно ржать как лошадь. Но это еще было бы полбеды, если бы ему доподлинно не было известно, что в любой момент к нему может нагрянуть Акафей. А Маринка опаздывает на работу, и кто тогда подаст заезжему начальнику чай?

– Я подам, я! – заорала из норы хорошенькая соседка, прочитавшая без труда мыслишки Василия Петровича. – Я ему так подам, что…

Но тут и Голова, и соседка замолчали, потому что заметили, что через дохленькую тюлевую занавесочку в кабинет заглядывают Ведьмидиха и Субмарина. Соседка от страха нырнула поглубже в нору, а Василию Петровичу деваться было некуда и он был вынужден сделать вид, что рад видеть гражданочек, интересы которых он, в силу своего положения, должен всячески защищать. И он радостно улыбнулся, бормоча при этом полузабытые молитвы, но соседки пялились на него, как на седьмое чудо света, и явно что-то замышляли. – Эй, Тоскливец! – позвал Голова подчиненного. – Беги за Грицьком. И за батюшкой Тарасом. Беги, кому говорю!

Но ответом ему служила тишина, нарушаемая только шорохом страниц, – Тоскливец сосредоточенно читал ту полосу, на которой изо дня в день публиковали фотографии заморских красавиц, по-дружески улыбавшихся Тоскливцу, и он, вероятно, за отсутствием других перспектив, улыбался им в ответ. Более того, запах кофе усилился, и Тоскливец, по своему обыкновению, затаился, как летучая мышь, чтобы не выходить на холод и не терять столь необходимую ему жизненную силу. Но Голова не мог позволить себе оставить его в покое, потому что ведьмы явно что-то задумали, а он не может сам броситься за помощью и оставить капитанский мостик, потому что в любой момент может нагрянуть Акафей. И он вышел из кабинета, и Тоскливец вопросительно уставился на него, словно никогда прежде его не видел.

– За Грицьком беги! И за батюшкой Тарасом! Беги, а то будет поздно, – приказал Голова, но Тоскливец даже не пошевельнулся. Более того, он еще вольготнее развалился в кресле и принялся рассматривать начальника: его мятые, пузырящиеся на коленях брюки, нечищеные ботинки, перхоть на пиджаке, его одутловатое, красноватое лицо, не отмеченное печатью мудрости, но при этом встревоженное, и рот, пытающийся что-то сказать, словно его обладателю есть что сказать.

А Голова был вынужден, в свою очередь, лицезреть подчиненного, которого на самом деле рассматривать он не любил, поскольку тот неизменно вызывал у него брезгливость, как слизняк, обнаруженный в салате: его шрамы, кастрированное ревнивцем ухо, его ухмылку, залысины, прогрессирующее брюшко, нарукавники, которые тот неизменно надевал на рабочем месте. Нет, нарукавников сегодня не было! И что это? На Тоскливце новый, видать, импортный, джемпер с велюровыми наклейками на локтях, чтобы рукава не протирались. Как же это так? Откуда? И сидит, как падишах! А ну я его!

– Встать! – заорал Голова, потерявший остатки терпения. – Шагом марш!

Но и этот призыв остался втуне.

– Вы, Василий Петрович, наверное, устали с дороги, – вежливо осведомился подчиненный. – Здесь ведь не казарма. И за какой помощью я должен бежать? И кого мы спасаем на этот раз?

Вопрос попал не в бровь, а в глаз. Признаться в том, что спасать нужно его, Голову, от ведьм и соседок, довольно опасно, потому что, если сейчас Акафей ударом ноги откроет дверь и окажется здесь, то преступный Тоскливец, как только улучит момент, обвинит его в алкоголизме. И в том, что ему мерещатся соседки. А ведь Акафей человек светский и не выносит мистицизма в любых его проявлениях. Особенно в тех, когда вынужден скоблить наждаком собственные коленки. А когда он еще увидит соседку… Может быть, уехать в город? Навсегда. А после меня хоть соседки, хоть соседи. И ведьмы на метле. Возле Галочки им меня не достать. Обвешу квартиру иконами и буду читать псалтырь. Круглые сутки. Пусть только попробуют!