От такой наглости Тоскливец, которого перед всем залом обвинили в том, что каждому и так было известно, раздулся как индюк и стал надвигаться на привидение, из-за которого ему пришлось выслушивать попреки.

Но тут каким-то образом актеры вспомнили, что спектакль следует продолжить, и Буратино с Мальвиной стали убегать от бульдогов (их довольно реалистично изображали мальчики Павлика) и Карабаса Барабаса и на сцене поднялась кутерьма. Голова время от времени пытался что-то сказать, но его никто не слушал. Красная Шапочка, которую Волк таки нашел за сценой, и, войдя в роль, решил то ли сожрать, то ли еще что, била его по голове красной туфелькой. И эта азартная сцена не осталась тайной для почтеннейшей публики, потому что Васька, учуяв возможность развлечься, нажал на кнопку, занавес поднялся и тайное стало явным. Почувствовав поддержку зала, Красная Шапочка утроила рвение, и посрамленному Волку пришлось спасаться бегством, но так как маска сужала поле зрения, бежать быстро он не мог, и Гапка, хотя на ней и была только одна туфелька, хромая, бежала за ним и расставляла каблучком второй акценты на его многострадальной макитре, как бы напоминая о том, что супружеская верность тех немногих, кто ее блюдет, спасает от очень даже многих неприятностей. Но тут Мальвина-Клара, увидев, что ее кормильца доводят до коматозного состояния, в котором тот, правда, и так почти всегда пребывает, но с той только разницей, что он периодически из него выходит, особенно если есть шанс перекусить или попользоваться насчет клубнички, а при таком раскладе он останется в нем навсегда и это может спутать ей, Кларе, те немногие козыри, которые пока еще у нее на руках. И Клара, придерживая двумя руками парик из голубых волос, бросилась к обидчице и стала пинать ту ногами, нисколько не заботясь о том, что на прекрасном золотистом теле останутся черные уродливые синяки. И нежная наша Красная Шапочка, увидев, что Мальвина ее уродует, продемонстрировала городской приблуде, что выросшая на свежем воздухе девушка, знакомая с граблями и сапкой, запросто может дать фору физически неразвитой потребительнице городской роскоши. Но она не учла, как некогда и Тоскливец, что Клара в малолетстве изучала боевые искусства, и та, издав страшный крик, который до отказа наполнил ее легкие и выпятил заманчивые возвышенности, украшавшие ее спереди, бросилась на Гапочку, почуявшую, что конец света в образе Клары-воительницы может раз и навсегда покончить с ее страданиями, приносящими ей иногда и немалое удовольствие. И Гапка бросилась бежать по сцене среди елочек. Время от времени она кричала, чтобы ее спасли, но публика делала вид, что в восторге от режиссерской находки, и Гапка начинала уже понимать те чувства, которые испытывали погибавшие на глазах у злобной толпы гладиаторы. Но ее спас Хорек, хотя он и опасался гнева Параськи, обретавшейся неподалеку и не спускавшей с легкомысленного муженька своих строгих и внимательных, как у коршуна, готового броситься вниз на беззащитного зайчонка, глаз. В спектакле он не участвовал, потому что из жадности Голову не угостил, когда тот заглянул к нему на огонек, и тот, рассчитываясь за рюмку известного напитка с крошечным, как божья коровка, бутербродиком, поклялся страшной клятвой, что на сцене клуба Хорек сможет сыграть что-либо только в гробу. Итак, пошатываясь и похрамывая, Хорек вылез на сцену и принялся спасать прелестную Красную Шапочку, на которую он все еще имел виды, хотя Светуля изо всех сил и портила его хитроумные планы. Он бросился вслед за Мальвиной, и ему удалось вцепиться в то, что изображало ее голубые волосы, и дешевый самодельный парик оказался в его руках, к удовольствию почтеннейшей публики, которая радостно загигикала и засвистела, призывая его продолжать. От наглости пьяного содержателя интернет-кафе, в прошлом пасечника, Клара разъярилась, как дракон, и если бы могла, выпустила бы в нахала облако пламени. Но за неимением? таковой возможности она просто подставила ему подножку, и тот, совершив бреющий полет над неказистым, наспех покрашенным полом, врезал по нему своим видавшим виды черепом, скрывавшимся под давно немытыми волосами. От столкновения у Хорька из глаз вылетел сноп искр, которые превратились в черное пламя гнева – так он обиделся на свою мучительницу, и, распрямившись, как пружина, он ринулся за Кларой, чтобы ее и в самом деле укокошить. Голова, однако, понял его нехитрый замысел, ибо тот был недвусмысленно намалеван на превратившейся в маску гнева обличности, а так как он не мог допустить, чтобы на вверенной ему территории, да еще у него на глазах, произошло смертоубийство, он подал знак Грицьку, и тот кинулся на Хорька, чтобы утащить его в участок до тех пор, пока тот не придет в себя. Но Грицько, скажем честно, передвигался с трудом, все по той же причине, что и Хорек, и поэтому догнать Хорька, гнев которого заменил тому дозу допинга, он никак не мог. А Клара тем временем снова догнала Красную Шапочку, но за нее, что, по мнению Клары, было просто неприлично, вступился Серый Волк, который появился из-за кулис, надеясь на то, что Гапочка оценит его великодушие и отплатит ему сторицей. По мнению Клары, это было совершенно непристойно, и она на весь зал зашипела:

– Ты что, придурок, совсем спятил?

Тоскливец, забывший, вероятно, о том, что он на сцене и его слышит весь зал, кротко ответствовал ей:

– К тебе пояс, видать, прирос, как к черепахе панцирь, а я уже месяца два при своем интересе… Так как же мне ее, такую хорошенькую, не защищать? А ты на моем месте…

Но он не смог закончить эту чудовищную, с точки зрения Клары, крамолу, потому что его сожительница схватила елку и той треногой, на которой она держалась, собралась было врезать по физиономии подлого потаскуна, не собиравшегося, и это было особенно унизительно, сопроводить ее в загс для известной церемонии.

Публика только поражалась мастерству Тоскливца как драматурга и тому, что он так ловко связал мир сказочный с грустными реалиями Горенки. Но славные наши актеры на самом деле уже давно забыли про спектакль и на тех подмостках, которыми является весь земной шар и, в частности, сцена клуба, играли самих себя и при этом боролись, хотя некоторые из них и с пьяных глаз, за собственное достоинство и даже за саму жизнь.

Итак, мы остановились на том, что Клара с елкой наперевес, как с копьем, ринулась на предателя, защищавшего проходимицу-Гапку, замаскировавшуюся под Красную Шапочку, но и тот не растерялся и за отсутствием меча или щита тоже схватился за елку. И гладиаторы наши, к полному восторгу публики, подозревавшей, впрочем, что семейные бои – это как раз то, чем развлекаются втайне от людских глаз Тоскливец и Клара, сошлись. Ему первому удалось ткнуть вершиной елки в пасть Клары, но этот кажущийся успех только раззадорил его бывшую половину и она, размахивая основанием елки, как кувалдой, накинулась на тщедушного противника, который, почуяв, что приближается его смертный час, да еще при отягощающих обстоятельствах – без какой-либо выгоды для него, – ринулся от нее, как от чумы, за кулисы, за которыми уже давно от греха подальше скрылась нежная наша Гапочка.

И сцена опустела, но на ней, чтобы не дать публике соскучиться, тут же полились Голова и привидение кота Васьки, которые стали препираться о том, кто из них имеет право слова, и каждый настаивал на том, что именно он. Наконец они договорились о том, что будут выступать по очереди и заговорили одновременно, но публике это уже надоело и она стала требовать, чтобы Васька убрался раз и навсегда.

– Говорящие коты, к тому же наглые, это от нечистого, – говорили в публике. – Да и что может нам сообщить Васька, кругозор которого, как общеизвестно, был ограничен кошачьей задницей?

Услышав такие недоброжелательные речи, Васька, который, как и все неудачники, был преисполнен самых благих намерений, завопил благим матом, что он всех их выдаст и расскажет прямо сейчас всем и вся, что у кого из них дома происходит, если ему немедленно не дадут слова.

– Проклятая кошатина, мало того, что не в состоянии даже сдохнуть и никого не утомлять, так еще нас и шантажирует! Надо его окурить ладаном, может быть, он тогда успокоится и не будет нас донимать своей галиматьей, – заговорила почтеннейшая публика, нисколько не тревожась о том, что какие-то семейные секреты станут достоянием общественности, ведь в селе, как на корабле, друг о друге и так все известно.

Васька, великие откровения которого безжалостно обозвали галиматьей, гордо и молча ушел со сцены, выражая всем своим абрисом глубокое презрение к закоренелым мужланам.

И на сцене остался один Голова, который гордо поправил простыню на плечах и сказал следующее:

– Мальвина, будь она проклята, норовит свести счеты с Красной Шапочкой, которая тоже, скажем прямо, еще тот гусь. И все это почему? Потому что обиделась, что Волк за ту вступился, но где вы видели волка, которому не нравится, когда из-под красной шапочки выбиваются золотые кудряшки и так чудесно оттеняют игривые карие глазки и розовые щечки?

Сердце Галочки при этих словах снова тревожно сжалось – не влюбился ли опять Васенька в Гапку, из-за которой он ее бросил много лет назад?

– Но мы-то с вами знаем, – продолжил к облегчению Галочки Голова свой странный монолог, – что наша Красная Шапочка кого угодно сживет со свету, причем без особых усилий, и что только Тоскливец способен этого не замечать. Нет уж, мои дорогие, мне куда более по нутру самая лучшая пора человеческой жизни – старость.

Аудитория благодарно захохотала – шутка Василия Петровича им понравилась.

– А нечего смеяться, – продолжал разошедшийся Голова, – ведь что такое человек? Как призрак отца Гамлета, истинно вам говорю, что человек, хоть он по неразумию и тщеславию считает себя венцом творения, всего лишь – сумасшедшая игрушка с одноразовым заводом, неспособная остановить ни на мгновение ни свое тело, ни свои мысли, а ведь и то, и другое приближает его к неизбежному концу. Можно даже сказать, что жизнь на самом деле является пожизненным заключением души в теле и что, только выпорхнув из него, душа наконец обретает блаженство. И старость совсем не является пародией на юность, как это кажется на первый взгляд, а прелюдией к блаженству и отдохновению от трудов праведных.