– Я послан царем Децебалом к вам с вестью.

Ворот ему не открыли. Но и стрелять не стали.

– Подойди и говори, с чем пожаловал! – приказал караульный.

Римлянин даже не высунулся наружу из башни у ворот – трусил.

Зато дак легкомысленно приблизился, нимало не заботясь о том, что со стены в него могут целиться лучники.

– Мы потеряли одного из наших в пути. Не проходил ли тут за последние два дня человек в дакийской одежде, похожий на римлянина?

– Мы никого не видели – ни римлян, ни даков, – отвечал караульный.

– Это Приск, – шепнул Кука Тиресию, наблюдавший всю сцену со стены и слышавший весь разговор-перекрик. – Руку готов отрубить – это Приск.

Тиресий кивнул, а дак постоял немного и ушел назад к своим.

Кука со стены следил, что эти тринадцать будут делать дальше. Даки недолго совещались, потом повернулись и ушли назад.

– Пойдут по течению Стрея к Марису, – решил Кука.

– А что мы? – спросил Оклаций, забравшийся вслед за друзьями на стену.

– Пойдем искать Приска. Но пусть сперва эти подальше уйдут.

В путь они вышли уже во вторую дневную стражу и через два часа встретили Приска.

Да, это было удивительным совпадением – никак не меньшим, чем встреча с Архелаем: его друзья – Кука, Тиресий, Молчун, Оклаций и Фламма оказались в лагере на Бистре.

Письмо Лонгина Приск отдал военному трибуну, что командовал в крепости. Измученный дорогой и раненый, центурион тут же получил от трибуна разрешение отдохнуть пять дней и ни в каких военных делах лагеря не участвовать.

Друзья отвели его в свою казарму: бенефициарии жили отдельно в деревянном домике – правда, комната на всех была общая, но просторная, с большим очагом у стены. Запасливый Кука раздобыл горшки и кувшин, аккуратно расставил на полке подле очага. На столе во время обеда даже красовались серебряные кубки, неведомо как попавшие в распоряжение Куки. Приск наелся до отвала бобовой кашей, от вина отказался – глотнул лишь горячей воды и потребовал у друзей перо, чернильницу и пергамент. Фламма тут же открыл свою сумку и извлек требуемое на свет: правда, кусок пергамента ему пришлось отрезать от большого свитка.

– У меня тут важные записи, – признался Фламма, смущаясь.

Приск поправил масляный светильник на крюке, придвинул поближе стол и так около часа сидел, щурясь и склоняясь к обрывку пергамента чуть ли не носом. Все догадались: центурион Приск рисует, возможно, важную карту, но, как ни подкатывался к нему Фламма с вопросами, как ни язвил Кука – Приск не проронил ни слова.

Закончив рисунок, Приск тут же лег спать. На другой день он проснулся поздно, уже вторая дневная стража миновала, а заботливый Фламма сготовил бобовую кашу с салом. После трапезы центурион первым делом тщательно проверил, не сможет ли кто-то подслушать их разговор, и, убедившись, что ни в соседних комнатах, ни вообще в казарме никого нет, запер на засов наружную дверь и приступил к рассказу:

– В Сармизегетузе я встретил одного человека. Римлянин, бывший фабр. Назвался он Марком Монтаном, и мы с ним вместе бежали из плена.

– Марк Монтан, какое-то знакомое имя… – заметил Тиресий. – Не так ли прозывался тот парень, что явился к Траяну накануне последнего сражения с Децебалом? Его потом все, даже вьючные мулы, величали героем, – заметил Тиресий.

– Судя по всему, тот герой взял себе фальшивое имя… – Приск кратко рассказал о своих догадках друзьям. Имя Авла Эмпрония его друзьям было хорошо знакомо. Но то, что дакийский герой, как иногда именовали перебежчика Марка Монтана, оказался на самом деле Авлом Эмпронием, – такого никто из них представить не мог.

– Постой-постой, ты должен был его видеть… – напомнил Кука. – На праздновании победы, когда ты лично пришиб этого клятого Нонния.

Приск покачал головой:

– Может, Эмпроний и был на этом празднике, да только я его не приметил, не до того было.

– Значит – здешний Монтан фальшивый, а тот настоящий? – подал голос Фламма.

– Похоже на то. Но не это главное… То есть для меня это очень важно, ибо я должен отыскать и наказать предателя. Но для вас… – Приск сделал заметную паузу. – По дороге Марк Монтан рассказал мне удивительную вещь – будто бы в горах даки зарыли огромный клад – никак не меньше, чем пятьсот тысяч фунтов золота и вдвое больше серебра.

– Ого, так прямо и сказал – пятьсот тысяч? – недоверчиво спросил Кука. – Сколько же это ауреев? – Он сосчитал мысленно, но вслух цифру не в силах был произнести.

– Может, пять миллионов? – заржал Оклаций.

– Тише! – шикнул на него Приск. – Монтан сказал, что всех римлян, которые закапывали клад, убили. А там народу, судя по всему, было немало. Уцелели только двое: он и еще мерзавец Авл Эмпроний.

– Ну, этого, похоже, ни меч не берет, ни вода… – заметил Молчун. – Придется его сжечь, – сказал таким тоном, будто жечь собирался немедленно.