— Раздевайся! — велела та.

С фонарем в руке она подождала, пока Луизетта снимет платьице, со вкусом сшитое Анжелой, которая любила наряжать младших сестер (они еще не все износили). Хотя платье с короткими рукавчиками и квадратным вырезом было из дешевой материи, оно шло Луизетте. Вдова Легоф приказала ей снять и пеструю ситцевую косынку, завязанную крест-накрест на груди.

— Спокойной ночи! — робко прошептала Луизетта, сидя на своем ложе. Бретонка не ответила и вышла, унося фонарь.

Несмотря на соседство коз, девочку охватил страх. В овчарне царил такой мрак, что нельзя было различить даже очертаний животных. Только в слуховом окне виднелся клочок темного ночного неба. Луизетта сжалась в комочек и закуталась с головой, но никак не могла уснуть: ей было страшно. Слушая, как бьют часы в ближайшей деревне, она считала удары, с тоской думая, что до утра еще далеко.

Около двух часов ночи овцы вдруг беспокойно заметались, словно почуяли волка. До Луизетты донеслось их тяжелое дыхание. В испуге она откинула одеяло и подозвала собаку. Та подбежала, но через минуту вырвалась и так жалобно завыла, что девочка горько заплакала. «Счастливая Тереза! Как ей хорошо спится в своей кроватке!» — подумала Луизетта. Она не завидовала подруге, но больше всего на свете ей хотелось быть сейчас в одной комнате с Терезой. Собака продолжала выть, время от времени прерывая вой рычанием; наконец раздались странные звуки, как будто она грызла дерево. Луизетта хотела закричать, но в горле у нее пересохло, язык прилип к гортани.

Вдруг произошло нечто ужасное: собака бросилась на овец и начала гоняться за ними. Те кинулись врассыпную, топча девочку, скорчившуюся под своим одеяльцем. Овцы сердито фыркали, ягнята испускали короткое жалобное блеяние. Бараны и козы, прыгая, всей тяжестью обрушивались на перепуганную до смерти Луизетту: их раздвоенные копытца врезались в ее тело.

Она все же не потеряла присутствия духа и вспомнила о лесенке, по которой можно было подняться на чердак. Матрац лежал как раз под этой лесенкой. Бедняжке понадобилось все мужество отчаяния, чтобы выбраться из скопища овец; она уже поставила ногу на ступеньку, как вдруг кто-то вцепился в подол ее рубашки. Луизетта протянула руку и громко вскрикнула: собака прокусила ее чуть не до кости. Кое-как девочка вскарабкалась по лесенке, которая качалась и трещала под напором животных, метавшихся во все стороны.

Как только Луизетта выбралась наверх, лесенка упала. Почувствовав себя наконец в безопасности, девочка оторвала подол от рубашки, обмотала укушенную ладонь и стала терпеливо ждать утра. А дикая охота внизу продолжалась: взбесившийся пес, как кровожадный волк, преследовал приведенных в ужас овец. Хотя ни они, ни собака не могли добраться до Луизетты, ей чудилось, будто копыта все еще топчут ее тело.

Перед рассветом дверь отворилась: работники делали утренний обход. Они не слышали, что происходило ночью, так как широкий двор отделял овчарню от других строений. Собака стремглав кинулась к выходу, и при тусклом свете фонаря все увидали, что она натворила. Сущая бойня! Несколько овец было загрызено насмерть; остальные обливались кровью.

Луизетту долго не могли найти; наконец догадались заглянуть на чердак. Бедняжка не могла шевельнуться; ее на руках, как мертвую, отнесли в дом. Вдова Легоф пришла в отчаяние, тем более что совесть уже мучила ее за прорвавшуюся материнскую ревность.

Так как рану вовремя не прижгли, положение Луизетты было безнадежно. Но отсутствие врачебной помощи не обескуражило бретонку, верившую в другие средства лечения. Она написала к себе на родину, где полным-полно всяких мадонн и других святынь.

У каждой из них своя специальность: одна спасает потерпевших кораблекрушение, другая помогает от дурного глаза. Те мадонны, что не успели обзавестись достаточной клиентурой, излечивают от всего понемножку: нельзя же, чтобы девочка давала убыток! Прядь волос Луизетты послали в Тур, где находится «турский Христос» (так называется лоскут с тремя черными пятнами, изображающими глаза и рот, вроде того, как дети рисуют луну). Существует поверье, что если дать больному дотронуться до этого «лика Христа» или приложить к «лику» какую-нибудь вещь, взятую у этого больного, то можно исцелить от любой болезни.

После того как позаботились принять сию благочестивую меру предосторожности, никто уже не сомневался, что Луизетта скоро поправится. Она была счастлива: ужасная ночь вернула ей расположение вдовы Легоф. Сиротке позволили, как и прежде, играть с Терезой, учить ее песенкам и рассказывать по картинкам сказки о Мальчике с пальчик и об Ослиной Коже. Ведь всем было ясно, что после того как прибегли к покровительству религии, опасаться нечего. Как радовалась Луизетта! Но месяца через полтора после происшествия в овчарне у нее пропал аппетит, ее стало лихорадить и однажды, играя с подругой, она крикнула:

— Беги, Тереза, не то я искусаю тебя!

У нее начались судороги, и бедняжку пришлось задушить, как это еще делают в провинции с больными водобоязнью.

Вдову Легоф терзали угрызения совести; она взяла Софи из больницы и заботливо ухаживала за нею, но смерть сестренки, конечно, не могла способствовать выздоровлению девочки, чахнувшей день ото дня; она долго не протянула.

Агата Руссеран и ее дочь стремилась к той же цели, что и Златокудрая, дядюшка Гийом и все бывшие с ними заодно, то есть пытались излечить гнойники одряхлевшего социального строя. Наивные женщины пытались подбить новыми подметками сапоги Робера Макэра [77] , которые напяливают те, кто обманывает бедняков, суля улучшить их жизнь…