— Пролив перекрыт льдами? Не беда! Курс на Северо-Восточную Землю! Обогнем остров Белый и тогда, миновав остров Баренца, будем бороздить Хинлопен с противоположной стороны!

Хватаясь за канаты, за поручни и другие предметы, мы кое-как притащились на завтрак, я насыпала в миску с молоком кукурузные хлопья, а перед картой архипелага Тед и Баклэнд вели высоковольтный разговор.

— Послал запрос кораблю «Стокгольм», — хмуро говорил Дэвиду капитан. — Тот находится в районе, о котором вы говорите. Мне ответили: у нас громадное судно — его болтает, как скорлупку. Вам здесь нечего делать, немедленно возвращайтесь. Похожая история, — добавил Тед, — случилась на Канарских островах, когда мы не смогли проскочить в перешеек. Пока к нему приближаешься, загораживают от ветра горы, а чуть высунешь нос — из-за угла бьет по кораблю зюйд-вест. Что делать, Дэвид. Надо поворачивать.

Обратно правились на шхуне парусом, бежали шибче парохода, сказал бы Шергин Борис Викторович. На горизонте проступили очертания дикого горного пейзажа — высокие шиферные или диабазовые скалы, на которых гнездились колонии морских птиц. Волков собрался туда прогуляться после обеда.

В обед была гороховая похлебка, и уже не подали второго — ни пирогов, ни блинов, ни десерта, что нас обеспокоило.

— Наверно, продукты на исходе, — заметил Миша. — Какой-нибудь злодей подумал бы: если кто за борт упадет — спасать? Нет? Все суп будет гуще.

К тому же из кранов умывальников тонкой струйкой закапала мутная ржавая вода. А ведь мы ее пили! При этом Афка запретила без особой надобности принимать душ.

— Вы сначала испачкайтесь, а потом — мойтесь! — изрекла эта мудрая девушка.

Леня решил отказаться от вылазки на Птичий остров, мотивируя тем, что хочет остаток дня провести, имея хотя бы эту зыбкую почву под ногами. Но все же доверился Ренске с ее «зодиаком», и мы зашагали по каменистому склону туманного острова. Тучи моевок с криком носились в вышине, люрики, толстоклювые кайры, глупыши сидели на выступах, в трещинах, взлетали с карнизов, это был колоссальный птичий улей.

Вдруг мы повстречали песца.

Начихав на глобальное изменение климата и не дождавшись снега, этот маленький недопесок уже сменил темную шубку на белоснежную. Поэтому, куда бы он ни шел, где бы ни прятался — на земле и на горных склонах, усыпанных серым шлаком, даже на леднике, обильно сдобренном сажей и золой, — его отовсюду было заметно.

— Ох, — услышала я голос Лени.

Он присел на камень и закрыл глаза.

— Что? Что случилось?..

— Знаешь, — сказал он, — пожалуй, я уже стар — карабкаться по таким горам.

Оказывается, у него защемило сердце — то ли от крутого подъема, то ли от вида беззащитного белого песца на черных скалах, открытого всем опасностям этого мира.

Было около пяти часов утра, но серая туманная заря еще только занималась, когда я открыла глаза и увидела Тишкова, полностью упакованного от макушки до пят — в штанах, в куртке и в ушанке.

— Я решил пойти, вдохнуть свежего морского бриза, — стал рассказывать Леня, — смотрю — свет повсюду включен, тишина какая-то подозрительная, только волны бултыхаются о боковину корабля. Поднялся наверх, компьютер Спуки светится, дверь на палубу настежь распахнута, оттуда завывает ветер. Палуба пуста, за штурвалом никого нет — сущий «Летучий голландец»! Мимо проплыл медведь на льдине в тумане. Дверь в кокпите открыта, Тед стоит и смотрит — не пойми куда: то ли в иллюминатор, то ли в самого себя. На столе у него ни карт морских, ничего. Я потом понял, что он уставился в экран компьютера. Тед меня не заметил. Я походил-походил минуты две и ушел обратно спать.

Наутро знаменосец погибшей надежды Дэвид собрал нас ударом колокола и объявил:

— Оставим затею, братья, пройти в Хинлопен, видно, не судьба. Уходим в открытое море. Саймону необходимо взять пробы из Гольфстрима, что пролегает в ста милях на запад. Поднять паруса!

Предстоял великий географический эксперимент, инструментом которого являлся корабль, а лабораторией — Мировой океан. Якорь поднят, паруса наставлены, «Ноордерлихт» заскользил прочь от Птичьего острова, скрытого в тумане. Где-то в небесах парил одинокий черный шпиль и белая моевка. Над ними вставало солнце.

Вскоре плавучие льды пропали за кормой. Впереди разглядели мы далекий остров — Землю Принца Карла: именно ее остроконечные горы увидел Баренц, когда подошел к архипелагу, приняв его за часть Гренландии, и в судовом журнале назвал эту землю «Шпицберген».

Обогнув северную оконечность острова, кораблик дал право руля и побежал в Гренландское море, рассекая форштевнем зеленые волны, прямиком в тот заповедный пункт назначения, где шесть лет назад океанолог Боксол брал пробы воды и теперь хотел для сравнения черпануть в том же самом месте.

Дул попутный ветерок, живо набиравший ураганную силу. Шхуна летела со скоростью под пятнадцать узлов, кливера и стаксели хлопали с такой яростью, что казалось, мы оторвемся от глади морской и присоединимся к стае буревестников, которые до этого момента сопровождали нас неотступно, однако, почуяв, что эти чудики двинули в серьезное плавание, возвратились на архипелаг.

Ничто нас больше не связывало с землей, кругом расстилалось дымящееся Гренландское море, волны поднимались все выше, корабль повалился набок, будто мотоциклист на вираже, нос то окунался в воду, то задирался в небо. Подняли штормовой трисель. Палубу с каждым кивком корабля заливала вода, пенилась, бурлила, одна волна за другой перекатывались через судно — отцепишься от борта или шпангоута — смоет в океан.