Шрифт:
На простоватом «вайо» он сочинял новую пьесу в окружении навороченных белых «макбуков».
— Ты, Миша, как ботик, зажатый льдами, — шутил над ним Леня.
— Ничего, — парировал Миша, — я себе еще проще куплю — как у вас.
Тщательно вымыв сапоги под присмотром Афки, команда собралась на шхуне.
Туман еще висел над морем, когда мы отчалили под слабый скрип снастей и мачт вместо гремевшего на этой пристани когда-то «Прощания славянки».
Миша в голубой курточке ностальгическим взглядом провожал призрачное селение на окраине мира, поддавшись его потусторонним чарам. Наверно, эта панорама ему напомнила родной город-завод Тольятти, дворовое детство, отрочество, или в нем забродили мысли о будущей пьесе про шахтеров Баренцбурга. Сильная могла быть пьеса. Как все здесь.
Море катило вокруг свои серые волны, катило до самой оконечности мира. Городок углекопов медленно растворялся в дымке. На горизонте остались только горы — черные, древние, они лежали, как медведи.
Оператор Уайнрайт брал интервью у Ника Дрейка, запечатлевал его для вечности:
— Наша цивилизация недостойна Земли, — донесся до меня голос Ника, — мы, люди, не заслужили вечной жизни, мы как вид обречены на исчезновение, чтобы через миллионы лет в океане снова поплыли огромные стада величавых китов. И никто не поднимет на них руку, никто не выстрелит из пушки в их мокрые жемчужно-черные спины, чтобы потом вытопить жир и пустить его на свечки. Сама Арктика — это кит, в который готовятся забросить гарпуны все страны… Или лучше так:
Ледяная библиотека, Белоснежные, бесчисленные страницы, Том за томом, полка над полкой, стопка на стопке Осыпающиеся башни вечного льда. Где-то там гуляет Шекспир по замерзшей Темзе — Чем не зимняя сказка, — и Брейгель ведет домой Заплутавших охотников по голубым сугробам. Где-то там, в глубине, тончайшей черной прослойкой Сохранился прах сгоревших древних столиц [11] .11
Перевод Марины Бородицкой.
Взгляд мой блуждал в небесах и вдруг остановился на вантах, веревочной лестнице, ведущей к верхушке фок-мачты, где на китобойцах обычно сидел дозорный и высматривал на горизонте китовые фонтаны.
По морю плыли облака, солнечный луч пробил сизый береговой туман и залил воду сплошным потоком солнечного золота. Все были заняты своими делами, никто не обращал на меня внимания, палуба опустела, и я подошла к рундуку с запасными шкотами, на который можно встать, чтобы забраться на борт. Это было опасное предприятие, и все-таки я подумала: если не сейчас — то все.
Врать не буду, в тот день совсем не штормило, дул легкий бриз, «Ноордердлихт» скорее скользил, чем вспарывал волну.
Однако стоило влезть на первую ступень, как мне показалось, я уже нахожусь на чудовищной высоте, рукой подать до облаков, корабль раскачивает из стороны в сторону, а под ногами угрожающе поблескивает суровый Ледовитый океан.
Был такой фильм «Дети капитана Гранта» по одноименному роману Жюля Верна. Сына Гранта сыграл мальчик Яша Сегель. Может, кто-то помнит, как он лихо взбирается на верхушку мачты по веревочной лестнице и поет звонким голосом «А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер!..»
Яша учился в 31 — й московской школе в Леонтьевском переулке в одном классе с моей мамой. Не помню, сколько раз мы смотрели с ней этот фильм в общей сложности — сто или, может быть, двести. Но в отличие от Люси, в юнге, взбегающем по лесенке на топ-мачту, я видела совсем не Яшу, который давно уже постарел и потолстел, а самою себя — бесстрашную, невесомую, открытую веселым ветрам.
Тысячу раз в мечтах я взлетала по вантам ввысь, и все тысячу раз это было легко и с песней Исаака Дунаевского. А тут ноги обмякли, колени задрожали, корабль гудит, как подтоком, руки судорожно сжимают тросы. Ой, мать моя, как же это трудно и какой Яша Сегель ловкий паренек.
О том, чтобы забраться на верхушку мачты, и речи быть не может. Но, три тысячи чертей, не с первой же ступеньки поворачивать назад! Хотя бы со второй или с третьей! Так я уговаривала себя, подбадривала, мысленно похлопывала по плечу, а сама все лезла и лезла вверх. Без песни, о песне и речи не было, просто карабкалась из последних сил, и все.
Люся парила надо мною белокрылой чайкой: вперед, вперед!..
А папа стоял внизу и махал рукой:
— Давай слезай!
И я послушалась папу. Потому что к Люсе я еще успею — шаг за шагом, ступенька за ступенькой.
Мне удалось добраться туда, где развевался английский корабельный флаг. И я, стараясь не смотреть вниз, все же пропела для порядка строку старого британского гимна колониальных времен:
— «Правь, Британия, морями…»
На корме Афка что-то строчила в судовом журнале, когда я, заглянувшая в тонкий огненный горний мир, с пылающим, как уголь, сердцем, приблизилась к ней и сказала:
— Запиши: «Сегодня Марина поднималась по корабельным вантам. Впервые в жизни».
— Неужели? — Она так и ахнула. — Действительно, впервые?