— Если невмоготу, — сказал он, — тогда о чем говорить, герр Питер… Помните, я обещал похлопотать о присвоении вам звания «Лучший немец года»?

— Помню, конечно. Не получается?

— Напротив. Недавно мне сообщили друзья — дело почти решенное.

В неописуемом волнении банкир осушил рюмку, его худощавое лицо осветилось прелестной, наивной улыбкой…

…За баранкой «ситроена» вместо Жорика Пулкова расположился незнакомый, смурной мужик в кожаной кепке, причем Генрих Узимович обнаружил это, когда уже уселся на сиденье и захлопнул дверцу.

— Какого черта! — взревел Шульц. — Вы кто такой?

— Не волнуйтесь, мистер, — добродушно отозвался незнакомец, сверкнув бельмом на левом глазу. — Вреда вам никакого не будет. Небольшая прогулка.

— Какая прогулка?! — завопил доктор. — Что вам надо? Где Георгий?

Мужчина не ответил. Они уже ехали на довольно большой скорости, а выпрыгивать на ходу из машины Шульц не умел. Хотя особенно опасаться было нечего. К иностранцам у россиян, несмотря на нынешний бардак, сохранилось трепетное отношение, как у папуасов к Миклухо-Маклаю. Опасность могла исходить разве что от свободолюбивых чеченцев, которые после военной победы над Россией будто с цепи сорвались. Но за баранкой горбился явный русачок, и вид у него был дремучий.

На всякий случай Шульц-Степанков предупредил:

— Учтите, я иностранный подданный с правом дипломатической неприкосновенности.

— Надо же, — удивился Мышкин. — А по-нашему шпаришь без акцента в натуре. Никогда бы не догадался, что ты немец.

На Генриха Узимовича повеяло жутью. Немец! Откуда он знает?

— Где Георгий? — повторил он. — Почему вы не отвечаете? Вы его ликвидировали?

Мышкин обернулся, подмигнул белым глазом.

— Как у вас мозги интересно устроены. Коли человек помочиться пошел, значит, обязательно его ликвидировали.

— У кого это у нас?

— Как у кого? У наперсточников.

Генрих Узимович затих, напряженно размышлял. Мужик с виду нормальный, но явно не в себе. И шизоидность у него какая-то веселая, не медикаментозная. Такая шизоидность присуща сильным людям, когда они идут к четко просматриваемой цели. Очень опасное состояние и очень опасные люди. Генрих Узимович надеялся, что в России таких уже не осталось, реформа глубоко копнула. В Федулинске он их точно не встречал. Туг было о чем подумать. Если это все-таки похищение, то какой потребуют выкуп? И куда их направить за деньгами — к Хакасскому, к Иванюку или к своему поверенному в Мюнхен?

Между тем застряли у светофора на Трубной площади. Генрих Узимович попробовал открыть дверцу, но то ли ее заклинило, то ли смурной мужик успел проделать с ней какой-то фокус.

— Не усугубляй, мистер, — посоветовал Мышкин. — А то по тыкве получишь.

— Хорошо, — Генрих Узимович собрал мужество в кулак. — Объясните, что происходит? Куда вы меня везете?

— Один хороший человек хочет с тобой покалякать. Но с ним будь поаккуратнее, он ваших немецких штучек может не понять. Очень строгий господин, хотя и молодой.

— Что ему надо?

— Он сам скажет.

— Факс вы прислали?

— Я даже этого слова не понимаю, — сказал Мышкин. Тронулись дальше — в направлении Садового кольца.

Начало смеркаться, и на улицы высыпало много ночных работников — проститутки, бомжи, обкуренная молодежь. То и дело кто-нибудь дуриком выскакивал с тротуара под колеса, но мужик вел машину уверенно, от самоубийц ловко уклонялся. Хотя на съезде к Киевскому вокзалу у них на глазах джип-«чероки», несясь на бешеной скорости, смял-таки заголенную, хохочущую девчушку, отбросил ее с капота на мраморный парапет. Юная наркоманка, переломанная, как тряпичная кукла, так и отбыла восвояси, не успев закрыть хохочущего рта. Черная кровь из расколотого черепа живописно хлынула на щеки. Шульц-Степанков брезгливо поморщился.

— Одного не могу понять, зачем такие сложности? Ваш авторитетный гражданин вполне мог заехать ко мне на службу. Я бы его принял. В чем, собственно, проблема?

— Выходит, не мог. Не ломай себе голову, мистер, скоро будем на месте. «Гардиан-отель», тут совсем рядом.

Генрих Узимович немного успокоился. В «Гардиан-отель» проходимцев не пускали. Там останавливалась приличная публика, большей частью забугорная. Он и сам как-то года два назад провел там ночку. Незабываемые впечатления. Сервис на уровне Гонконга. Помнится, ему предложили для развлечения на выбор негритянку, француженку, турчанку и двенадцатилетнего мальчика-россиянина. Он был в отличном настроении, как раз подписал замечательный контракт с Хакасским, и забрал всех четверых. Правда, сил у него хватило только на роскошную негритянку с чугунными, каждая по пуду, грудями, остальные болтались всю ночь по номеру неприкаянные.

— Можете хотя бы сказать, из какой вы группировки?

— Какая тебе разница, мистер? Не лезь на рожон, глядишь, все обойдется.

Опять потянуло жутью, и Генрих Узимович поежился в своем теплом, кожаном пальто.

В номере их встретил молодой человек приятной, вовсе неустрашающей наружности. Отнюдь не бандит, у Генриха Узимовича в этом отношении глаз был наметанный. Светловолосый, с грустной улыбкой, с обходительными манерами. Сперва Генрих Узимович воодушевился, ничего серьезного, но когда встретился с юношей взглядом, как в пропасть рухнул. В груди не то что похолодело, прямо-таки железным обручем сковало сердце: влип, старый дурак, ох как влип! В ясных глазах незнакомца лес темный. А в том лесу ведьмы и лешаки. Не эти ли ужасные глаза мерещились ему в тяжелые ночи, когда нарушал режим и душа обмирала в неизбывной тоске, и дикая страна, где очутился, увы, по доброй воле, вдруг заглядывала в окно смутной, нечесаной головой, изрытая невнятные, грозные проклятия, могущие свести с ума. И еще. У этого юноши, как он отметил, не было возраста. Как и Леня Лопух, он прекрасно знал, что это означает. Если нет возраста, нет и жалости. Он видел перед собой совершенно равнодушного человека, изучающего его, знаменитого немецкого профессора, с отрешенным любопытством зоолога, наблюдающего за ползущей по склону улиткой. Именно так он обыкновенно разглядывал подопытных россиян, и вдруг сам угодил под микроскоп — помоги, Господи!