Увы, за истекшие семь лет Леонард Швеллер сильно сдал.

Раньше, держа семью в кулаке, а кулак кожемяки — история отдельная, к свободе мнений не располагающая, он не позволил бы младшей дочери столько болтать в присутствии родителя. Самодур и деспот, сын самодура и деспота — похоже, что и внук, но Швеллера-деда колдун застал совсем дряхлым, на смертном одре. Что никак не мешало старикану в минуты меланхолии ходить драться с кожедерами-конкурентами. После таких прогулок Швеллеры на некоторое время становились монополистами. Отца Леонард потерял давно — мастера Бьорна, прозванного Мяздрилой, унес «черный аист», как здесь звали гнилой мор. С тех пор сорокалетний Леонард единолично правил в мастерской и в собственном доме.

Сейчас кожевнику было пятьдесят шесть.

По былым приездам Мускулюс помнил, что в присутствии хозяина оба сына, битюг Шишмарь и хитрован Алоиз — а уж тем паче женщины! — прикусывали языки всеми имевшимися в наличии зубами. Шишмарю, по праву наследника, изредка дозволялось вставить словцо-другое, когда папаша делал паузу для клецек. В остальное время мастер Леонард без перерыва бубнил о кипах и чанах, замше и шеврете, курьей шакше и бученье в киселях. Нуждаясь в переплетах, даже такие великие люди, как Просперо Кольраун и Серафим Нексус, благосклонно терпели, пока мастер излагал, смакуя подробности:

— …Далее, судари мои, сушка отволаживается, мнется на тупом беляке, берется стругом, пушится на беляке остром и катается мерейной доской. Для сообщения же лицу крупной шагрени, скажу я вам, лицо отглаживается стеклом либо камнем…

Настроившись соответствующим образом, сейчас колдун удивлялся молчаливости Леонарда Швеллера. Хворь жены подкосила гиганта? Вряд ли. Жену мастер не жаловал; подай-прими, сходи-принеси. Бывало, что и поколачивал. Этот бык сидел у постели болящей супруги? «Рядышком», если верить дочери?! И по сей причине не вышел к дорогим гостям, хотя мог потерять крупный заказ?! Легче Мускулюс поверил бы известию о скоропостижном вегетарианстве людоедов гробницы Сен-Сен. Этот тиран допустил наследника Шишмаря в отсутствие родителя «хозяйничать в мастерской», как доложила хромуша, — и не приголубил оплеухой любимую дочь за предерзостные слова?!

Быть не может.

Чудо из чудес.

— Как здоровье вашей драгоценной супруги? — решился Мускулюс.

Мастер Леонард поднял на колдуна взгляд: будто впервые увидел. Глаза у кожевника оазались ясно-голубые. На одутловатом, хмуром лице эти глаза были уместны не более чем птерня годовалого младенца на лапе кожемяки. Ощущение было пронзительным: будто слепец прозрел, впервые от рождения взглянув на мир. Внезапно Андреа понял, что у Цетинки — отцовы глазки. Только у девушки голубизна была весенняя, ранняя, когда умытое небо глядится в первые подснежники, а у отца взгляд отсвечивал зимним днем, искрами в сугробах, сединой в дальних облаках. Но стоило во взгляде Леонарда, обычно укрытом под косматыми бровями, проявиться тихой свечечке, как делалось видно с отчетливостью: да, отец и дочь.

Да неужто надо было жене слечь, чтоб у мужа взор умылся?

Или это слезой?…

Колдуну стало неловко. Словно тайком подглядывал за чужим стыдом.

— Спасибо, плохо, — гулко отозвался мастер. — Худо Ясе. Спит все время.

И, перестав жевать, добавил странно:

— Это ничего. Я, что могу, делаю. Это ничего, сударь мой. Больше, до конца обеда, он не издал ни звука. Если, конечно, не считать чавканья и сопения.

Отобедав, колдун проверил охрану, для надежности подморозил «ледяной дом» и решил совершить легкий променад. Но сначала, укрывшись на заднем дворе и строго велев не нарушать его одиночества, часок пропел в упражненьях.

Со стороны это выглядело дико: раздевшись до пояса, мощный, крепко сбитый мужчина стоял неподвижно, упершись лбом в забор. Живое олицетворение народной мудрости: «Бодался телок с дубом!» Или, если угодно, пародия на рудденского «Мыслителя», легендарного сторожа адских врат, выставленного для обозрения в публичном вертепе Рудда. Лишь по телу бродила крупная дрожь, оставляя за собой пятна «гусиной кожи»: лодыжки, голени, потом вдруг холка, живот…

Затряслось левое бедро под бархатом штанов, заправленных в чулки.

Вздрогнула ягодица.

Пот тек по спине колдуна, соленый, трудовой пот. Если бы случайный чароплет вздумал «облизать» Вышние Эмпиреи над этим районом Ятрицы, он поразился бы тремору маны в центре Красильной слободы. Небось решил бы: коллеги по Высокой Науке дикого грифона живьем свежуют! Школа Нихона Седовласца, к коей имел честь принадлежать Андреа Мускулюс, использовала для волшбы не вульгарную грубость элементалей, не вертлявость ноометров-гармоников, паразитирующих на Пряже Стихий, не заемную дрянь некротов, за которую потом приходится страшно платить Нижней Маме с лихвой. Нет, последователи Нихона отдавали предпочтение использованию честных сил тела, дарованного им при рождении, накапливая ману, как иной атлет накапливает мощь для поднятия гирь и разрыва цепей.