— Начинается время, когда будет решаться судьба нашей страны, — сказал Горев, Чернову шедшему с ним после работы от комбината в город. — Нам надо четко определить свою позицию. Преступно в такое время оставаться в положении постороннего наблюдателя.

— А стоит ли ломать голову над этим, — сказал Чернов. — Нам все равно не позволят остаться в стороне. Нас все равно вынудят на определенное поведение, что бы мы сами ни предпринимали. Буду я выступать за перестройку или против нее, меня все равно не примут в свои ряды ни те, ни другие. Тебя, между прочим, тоже. — Почему ты так думаешь?

— Потому что мы суть отклонение от нормы как с точки зрения одних, так и с точки зрения других. Мы — уроды, но не нормальные советские прохвосты, способные приспособиться к новым условиям. К тому же судьба нашей страны меня не очень-то волнует. Если она рухнет, туда ей и дорога. Значит, она окажется нежизнеспособной. Страной-уродом, как и мы с тобой.

— Ты слишком мрачно смотришь на жизнь.

— А ты стараешься убедить себя и других в том, что ты — полноценный гражданин этого общества. Но общество-то неполноценное. А ты в своей полноценности заходишь слишком далеко, дальше, чем это позволяют нормы нашего общества-урода. Ты тоже поэтому обречен, как и я. Так стоит ли рыпаться?

Такой разговор не приносил ясности и облегчения. Наоборот, он усиливал мрачное ощущение огромного несчастья, надвигавшегося на всех партградцев и на них, на Чернова и Горева, в первую очередь.

— Ходит слух, — сказал Чернов на прощание, — будто ты собираешься из партии выходить. Вроде бы Гробовой об этом говорил в партбюро.

— Этот подонок первым побежит из партии, как только это станет выгодным. Нет, я останусь в партии хотя бы из духа противоречия. Если даже в Москве объявят о роспуске КПСС, я буду ратовать за ее сохранение.

— Ты такой фанатичный коммунист?

— Нет. Я вообще не коммунист в формальном смысле слова. Просто КПСС не есть партия вообще. Это — нечто другое.

— Что именно?

— Государственность. Крах КПСС равносилен краху нашей государственности, а значит — страны вообще. К сожалению, этого не могут вслух признать даже наши партийные руководители от Горбачева до секретарей первичных партийных организаций.

Второй день следствия Московская комиссия прибыла в Царьград вечером 22 сентября. День 23 сентября ушел на ознакомление с материалами КГБ и психиатрической больницы. На следующий день Рябов отсыпался до обеда после сильного перепоя в гостях у Крутова. Воробьев вновь отправился в психиатрическую больницу с целью узнать, стоит ли на учете в больнице молодой человек, о котором ему сказал Соколов. Соколов отправился в Управление КГБ с целью познакомиться с результатами прочесывания города сотрудниками КГБ и с донесениями осведомителей.

Воробьеву сразу же сообщили, что интересующий его объект состоит на учете в больнице уже с 1973 года, регулярно проходит здесь осмотр, находится под наблюдением врача Малова. В истории болезни Воробьев не нашел ничего особенного: таких молодых людей миллионы. Он решил поговорить с Маловым. Последнего в больнице не оказалось, он находился на бюллетене, т. е. был в очередном запое. Пришлось ехать к нему домой.

Малов жил в Новых Липках. Дверь Воробьеву открыл старик с иссиня-фиолетовым лицом и с седыми взлохмаченными волосами. Воробьева это не удивило, он таких на своем веку перевидал многие сотни. Воробьев представился. Малов извинился за беспорядок в квартире, очистил для Воробьева стул, сбросив с него на пол книги и одежду.

— Если я не ошибаюсь, мы с Вами уже встречались, — сказал Воробьев.

— Да, — ответил Малов. — В Москве. И в Казани. Я Вас хорошо помню, Вы почти не изменились. Ну, а меня трудно узнать. Сами видите… Извините, я покину Вас на минуту. Чайник поставлю. Больше мне Вас нечем угостить. Сами понимаете, какое время.

— Да Вы не беспокойтесь, я уже позавтракал в гостинице. Я Вас долго не задержу. Меня интересует один Ваш пациент.

— А почему он Вас заинтересовал?

— Буду с Вами откровенен. Я здесь нахожусь в связи с убийством Елкиной. Органы государственной безопасности, естественно, обязаны рассмотреть все, что так или иначе связано с нею. Несколько лет назад Ваш пациент начал собирать досье на Елкину. С ним провели по этому поводу беседу в Управлении КГБ. Само собой разумеется, этот факт заинтересовал следователя КГБ. А мне поручено познакомиться с этим человеком с точки зрения его психического состояния.

— Ясно. Что Вам сказать? Я знаю этого человека с тех пор, когда он еще школьником был. Несчастный мальчик.

— Почему несчастный?

— В истории болезни не отмечено, что он — инвалид от рождения. Безрукий.

— А почему это не отмечено?

— Я сделал это умышленно, чтобы не акцентировать внимание на это. Он был одержим идеей выглядеть так, как будто он полноценный человек. Кроме того, его отец был репрессирован в сталинские годы. Умер в Атоме… Вы знаете, что это такое?

— Представляю.

— Умер, когда мальчику еще не было и года. Его растила мать. Героическая женщина. Только в России возможны такие. Если бы от меня зависело, я бы ей памятник из чистого золота поставил.