— Прочитал, — ответил со вздохом тот.

— Ну и что Вы скажете?

— Хочется плюнуть и ругнуться матом.

— Поразительно! Сколько было в партии членов?

— Более 16 миллионов.

— И среди них не нашлось ни одного, кто мог бы сочинить приличную программу!

— Думаю, что нашелся бы, и не один. Но им не дали бы слова.

— Чем это кончится?

— Думается, полным крахом. Идет распад партии. И процесс распада уже ничем не остановишь. Честно признаюсь, я в полной растерянности. Происходит что-то совершенно иррациональное. Мы совершили самую великую революцию в истории, но не могли воспользоваться ее результатами. Мы одержали самую великую военную победу. И опять не использовали ее в своих интересах. Величайшие достижения коммунизма объявлены злом. Мы скомпрометировали самое идею коммунизма. Партия превратилась в сборище подлецов, дураков, предателей, ничтожеств. Нас надо судить. Но не за то, что мы якобы привели страну к краху, а за то, что допустили к власти тех, кто привел страну к краху.

— Неужели нельзя остановить движение к катастрофе?

— В 41 году мы отступали с огромными потерями. Докатились до Москвы. Положение казалось безнадежным. Немцы были уверены, что через несколько дней войдут в Москву, и ждали из Германии парадное обмундирование, съемочные аппараты и прочее. Командующим обороной Москвы был назначен Жуков. Он приказал расстреливать каждого, кто двигался с Запада на Восток. И отступление прекратилось. В три дня был наведен порядок. Немцы упустили эти дни и не смогли взять Москву.

— Какая отсюда мораль?

— Простая. Чтобы навести порядок в стране, нужен новый Жуков. Надо ликвидировать всякого, кто призывает нас равняться на Запад. Надо отстранить от власти и изолировать от общества всех перестройщиков без исключения. Нужна война против перестройки, настоящая война. Наше руководство зашло слишком далеко и вовлекло в свои преступления слишком много всякого сброда. Спасая свою шкуру, они встали на путь предательства интересов страны и народа. С ними надо вести войну как с предателями. Нужно ввести чрезвычайное положение и очистить страну от предателей, как это в свое время сделал Сталин. Другого пути нет.

— Вы думаете, что это возможно?

— Боюсь, что уже ничего не выйдет. Упущено время.

— Что же делать?

— Будь я помоложе, я объявил бы этим мерзавцам и предателям настоящую войну. Их надо убивать всеми доступными средствами.

— Их много. Всех не убьешь.

— Если показать пример, он может стать заразительным. Можно будет тогда поднять массы и перебить всех. Всех до единого! Иначе гибель. Мы несем ответственность перед будущими поколениями.

— Потомки никогда не ценят жертвы предков.

— Это их дело, как они посмотрят на нас. У нас же есть долг перед своей совестью.

Социологи провели опрос населения области и установили, что сейчас в области отрицателей коммунизма вдвое больше, чем его последователей. Социологи сделали вывод, что идеи коммунизма в нашей стране исчерпали себя.

— Боже, — сказал пожилой мужчина, читавший рядом с Черновым отчет социологов в Партградской правде на газетном стенде, — до какого же уровня идиотизма мы докатились!

— Или, лучше сказать, на какой уровень идиотизма мы вознеслись, сказал другой читатель. — Идеи-то может быть и исчерпали себя. Да вот исчерпала ли себя практика коммунизма?!

— Люди не знают толком, что такое коммунизм. Дана установка свыше отвергать его. Вот они и стараются. Те же люди десять лет назад отвечали совсем иначе на те же вопросы тех же социологов.

— Пройдет еще лет пять, утихомирится эта смута, и обо всем этом забудут как о кошмарном сне.

— А что это меняет? Люди могут проголосовать против плохой погоды, но изменит ли это погоду? Что бы у нас не предпринимали, все равно ничего другого не получится, кроме ненавистного этим людям коммунизма. Коммунизм наша страна выстрадала многовековой трагической историей. А эти идиоты воображают, будто его можно отменить голосованием или опросом невежественных масс, которым задурили головы.

— Все это суета, суета сует, всяческая суета и томление духа. Допустим, все сто процентов партградцев проголосуют: долой коммунизм. Что изменится? Возродится все то же самое, только под другими названиями и в еще худшей форме. Я ведь просидел в лагерях пятнадцать лет. В 1953 году после смерти Сталина у нас в лагере произошло восстание. Прогнали охрану и все начальство. Установили самоуправление. И началось такое, что страшно вспомнить. К счастью, пришли регулярные войска и восстановили прежний порядок.

— Чтобы теперь в стране навести порядок, какой был при Брежневе, нужно лет десять. Мы до этого не доживем.

— И слава Богу. Пропади тут все пропадом. Все равно с нашим народом ничего хорошего не сделаешь!

Чернов прислушивался к разговору этих умудренных жизненным опытом стариков и чувствовал себя таким же безнадежно старым.

— Похоже, что эти старики правы, — сказал он себе. — Мы, русские, не сумели воспользоваться ни результатами самой великой революции в истории, ни победой в самой великой войне, ни способностью миллионов людей пойти на любые жертвы ради светлого будущего. Все впустую. И никакого просвета впереди. Впереди угрожает еще худшее. Старики правы: пропади тут все пропадом!