— Звучит несколько загадочно, пап.

— Нет, двойственно.Двойственность — не такая уж плохая штука.

— В браке?

— Во всем. У французов есть такое выражение: Tout le monde а ип jardin secret.У каждого есть свой тайный сад… Ты понимаешь, о чем я? — спросил он.

Я посмотрела в его светло-голубые глаза. И впервые до меня дошло, что в жизни моего отца слишком много пластов.

— Да, пап… кажется, понимаю.

Он осушил свой бокал.

— А насчет мамы не беспокойся. Она выкарабкается… Только вот ради твоего же блага, не выдавай себя, не говори, что знаешь об этом.

— Конечно, ей следовало бы самой рассказать мне.

— Вот именно. Следовало. Но она этого не сделает.

И он тут же переменил тему, стал расспрашивать о моей работе, с интересом слушая мои рассказы об учениках и Роксбери. Когда я призналась, что мне очень нравится преподавать, он улыбнулся:

— Очевидно, это наследственное.

Потом он бросил взгляд на часы.

— Я тебя задерживаю? — спросила я, стараясь, чтобы мой вопрос прозвучал невинно.

— Нет. Просто я обещал, что загляну на встречу, которую устраивают в отеле Тоби Джадсон и компания. Мы очень хорошо поговорили, Ханна.

Он попросил счет. Расплатился. Мы вышли из ресторана в удушливую бостонскую ночь. Отец, слегка захмелевший от вина, положил руку мне на плечи и по-отечески крепко обнял:

— Хочешь послушать фантастическую цитату, которую я подцепил сегодня?

— Я вся внимание.

— Это мне Тоби Джадсон подкинул. Цитата из Ницше. Не доказано, что правда — когда и если она вдруг откроется — окажется очень интересной.

Я рассмеялась:

— Это чертовски…

— Амбивалентно?

— Ты сорвал у меня с языка.

Он нагнулся и поцеловал меня в щеку:

— Ты потрясающий ребенок, Ханна.

— Ты тоже ничего.

Я была всего в нескольких шагах от трамвайной остановки на Копли-сквер, но мне вдруг захотелось пройтись… тем более что о многом надо было подумать.

Когда я подошла к нашей двери, было уже за полночь. В окне горел свет. Дэн был дома.

— Ты что-то рано сегодня, — сказала я.

— Меня отпустили пораньше за хорошее поведение. Как прошел обед с отцом?

— Интересно. Настолько интересно, что я пошла домой пешком, думая о…

Я замолчала.

— Да? — спросил Дэн.

— О том, как осенью вернусь в колледж, и…

Снова пауза. Говорить ли об этом?

— Продолжай… — сказал Дэн.

— …стоит ли нам подыскать себе жилье, когда мы вернемся в Вермонт.

Дэн ответил не сразу. Он полез в холодильник и достал две бутылки пива, одну протянул мне.

— Отличная идея, — сказал он.

— Не могу сказать, что я в шоке, — отреагировала на новость мама — Если честно, я поспорила с твоим отцом на десять баксов, что ты переедешь к своему доктору, как только вернешься с каникул.

— Надеюсь, ты грамотно потратишь выигрыш, — сказала я.

— Ну а что мне остается делать, если ты так предсказуема? Даже если я стала бы возражать, пытаясь убедить тебя в том, что ты лишаешь себя, мягко говоря, личного опыта, столь необходимого на этом этапе жизни, ты бы меня послушала?

— Нет.

— О чем я и говорю.

Единственное, что меня радовало в этом идиотском разговоре, так это ощущение, что мама выходит из депрессии, в которой она пребывала после ссоры с хозяином галереи. Нет, конечно, и речи не могло быть о том, чтобы она рассказала мне об этом эпизоде или о том, что ее гложет. Для нее это было равносильно тому, чтобы расписаться в собственной слабости — уязвимости! — перед дочерью. Мама скорее взошла бы на костер, чем призналась мне в этом.

Я так и не услышала от нее, что ее новые работы были отвергнуты Милтоном Брауди. Не обмолвилась она и о том, что выставка не состоится. Она просто продолжала жить так, будто ничего не случилось. Но когда в конце августа я вернулась из Бостона, чтобы начать поиски квартиры (у Дэна шла последняя неделя стажировки в Массачусетском госпитале), мне стало совершенно ясно: несмотря на внешний цинизм и самоуверенность, она все еще чувствовала себя не в своей тарелке. Под глазами матери залегли темные круги, ногти были обгрызены, и я замечала легкую дрожь в ее руках, когда она закуривала сигарету.