— Медсанбата-то нигде не видать, — сказал Алексей. Казалось, только эта мысль и занимала его.

— Выскочили, — ответил капитан и, ухватившись за сук старой высохшей груши, росшей у окон хаты, стал карабкаться на крышу.

За ним полез Фильков. Связисты расположились на завалинке, налаживая рацию.

— Слышишь, комиссар! — крикнул Гармаш, присев у трубы и наводя бинокль в ту сторону, откуда долетали звуки, похожие на треск горящего сухого хвороста. — Опять прижал хлопцев немец. Иди, Прохорыч, помоги там. Чего они там, задницы свои не поднимут, что ли? Добирайся с ними вон до той горки на краю села, за школой, и держись.

Последние слова капитана потонули в грохоте стрельбы.

Саша Мелентьев с девятью бойцами (все, что осталось от взвода) пробивался по лесистому буераку к восточной окраине Сверчевки, чтобы ударить врагу во фланг.

— Товарищ лейтенант, — отдавая начальнику штаба это приказание, сказал капитан Гармаш, — выручай первую роту. Иначе мы до ночи будем тут ковыряться, все до одного ляжем и не завернем немецкого фланга.

Капитан смотрел на смущенно стоявшего перед ним Сашу злыми, требовательными глазами.

«Я бы не послал тебя на такое дело, но пойми: послать больше некого, и если я рискую тобой, значит речь идет о жизни всей дивизии», — казалось, говорил взгляд Гармаша.

И вот Саша Мелентьев, согнувшись вдвое, неуклюже раскидывая длинные ноги, перебегал от одного куста орешника к другому, и мокрые ветки хлестали по его разгоряченному, потному лицу. За ним, хрипло дыша, бежали красноармейцы — пулеметчик с ручным пулеметом Дегтярева, двое с автоматами, а остальные с винтовками. Иногда мины начинали ковырять впереди зеленый дерн, кусты орешника летели к небу вместе с корнями. Саша падал на мокрую скользкую траву, и рядом с ним, словно мешки, шлепались бойцы.

С самого начала боя Сашу мучила сильная жажда: он выпил из фляжки всю воду и теперь, разинув рот, ловил сухим языком стекающие с козырька каски горьковатые дождевые капли. Выражение лица его оставалось таким же мягким и немного рассеянным. Казалось, он все еще был в каком-то недоумении от всего, что происходило вокруг. Иногда он приподнимал со лба слишком просторную, давившую на голову, как чугунный котел, каску и, завидев впереди перебегающих немцев, поднимал тонкую руку, сжимавшую пистолет, и не командовал, а просил:

— Шурупов, дайте, пожалуйста, патронов десять из автомата.

И толстощекий Шурупов выпускал небольшую очередь.

Залеживаться на одном месте нельзя было ни одной лишней секунды. Это был не обычный оборонительный или наступательный бой, а рывок из вражеских тисков. Минута промедления — и тиски, разжатые в одном месте ценой многих жизней, вновь могли сомкнуться. Поэтому надо было идти и идти вперед напролом, пока хватит сил.

Саша Мелентьев не был храбрецом и искусным командиром: человек он был книжный, мечтательный, а здесь надо было действовать по-военному — решительно. Пока что он только стремился поскорее достигнуть указанного капитаном рубежа. В этом он видел прежде всего спасение батальона и всех тех, кого считал самыми близкими людьми — капитана Гармаша, комиссара, связного Филькова, Нину Метелину и ту худенькую девушку из медсанбата с большими иссиня-серыми глазами, сестру комиссара Волгина, которую он видел всего два раза. Мысль о том, что ее могли взять в плен, надругаться над ней, придавала ему смелости и решимости.

«Что, если немцы захватили медсанбат и она не успела уйти? — на бегу размышлял Саша Мелентьев. — Ведь в медсанбате были раненые, а раненых она не могла бросить».

Разгадав маневр русских, немцы засыпали буерак минами. Огневой занавес спустился перед обходной группой Мелентьева. Один боец был убит, другой — тяжело ранен, третий — легко. Оставлять раненых было не на кого — позади не осталось даже двуколки, и Саша Мелентьев приказал положить тяжело раненного на плащпалатку и тащить волоком за собой.

Саша почувствовал, что наступил решающий момент: если он наконец не станет настоящим командиром, то задача, поставленная Гармашем, окажется невыполненной. Пока немцы вели обстрел из минометов, он внимательно вглядывался в побледневшие, искаженные усталостью лица бойцов. Их глаза смотрели на него настороженно, с надеждой и ожиданием. Бойцы надеялись на находчивость командира, на его волю и выдержку. Поняв это, Саша постарался придать своему лицу более суровое и твердое выражение. Он осмотрел свой пистолет: в нужную минуту он мог выстрелить из него и во врага и в труса…

Мелентьев как можно спокойнее взглянул в выжидающие глаза Шурупова и в промежутке между разрывами стал выкрикивать жесткие, властно звучавшие слова, как будто не он, а кто-то другой говорил их:

— Как только обстрел прекратится, немедленно вперед! Раненых не бросать! Отвечаете головой. Без команды не залегать и не стрелять!

Шурупов и все остальные бойцы смотрели теперь на Мелентьева так, словно он один держал в своих руках ключ к их спасению.

Впереди страшно рвануло, — как видно, упало сразу несколько мин, и так близко, что Сашу обдало горячим воздухом. Но он старался теперь делать все противно своим чувствам и только слегка наклонил голову. Он заботился теперь только о том, чтобы не показать своей слабости.