Вечером накануне назначенного покушения Сцевин сначала долго беседовал наедине с Антонием Наталом, также участником заговора. Беседа эта была замечена прислугой Сцевина, что впоследствии и позволит начать разоблачение заговорщиков. Простившись с Наталом, Сцевин запечатал завещание, что также не укрылось от домашних, а затем достал кинжал, который мечтал на следующий день обагрить кровью злодея, тиранящего Рим. Кинжал показался ему затупившимся и утратившим блеск от времени. Тогда-то он и призвал вольноотпущенника Милиха, продолжавшего служить своему прежнему хозяину, уже будучи свободным, и поручил ему отточить лезвие кинжала до блеска. После этого он, верный своим привычкам, устроил домашнее пиршество, правда, много более обильное, нежели обыкновенное. Пир был ознаменовал поступком, говорящим о, безусловно, великодушном характере этого человека: он отпустил на волю рабов, бывших его любимцами, а остальных щедро одарил деньгами. Во время пиршества был он мрачен, что не удавалось ему скрыть даже оживленными речами. После окончания трапезы он вновь позвал Милиха, поручив ему приготовить на завтра повязки для ран и средства, останавливающие кровь. Распоряжение совсем не лишнее, поскольку заговорщики намеревались покончить с Нероном, навалившись на него гурьбою, что неминуемо привело бы к нанесению ими не только тому, на кого они покушались, но и друг другу многочисленных колотых и резаных ран. Был ведь и исторический пример, наверняка прекрасно известный Сцевину: убийцы Цезаря не только ему нанесли 23 раны, из которых, кстати, только одна оказалась смертельной, но в суматохе поранили и своих же сообщников.

Такая предусмотрительность Сцевина не оставила у Милиха сомнения, для какого, собственно, дела оттачивал он кинжал и в ходе какой потасовки его господин может получить ранения, для излечения которых ему велено приготовить заранее повязки. Жена Милиха, бывшая при всем этом, ни на минуту не усомнилась в преступности намерений Сцевина и очень быстро сообразила, что донос на него может дать ее мужу, а значит, и ей самой, щедрую награду от цезаря. Более того, представлялось чрезвычайно важным донести первыми, поскольку среди многочисленной челяди Сцевина могли найтись еще желающие хорошо подзаработать на изобличении преступных умыслов своего хозяина. Если Милих поначалу и колебался, то его энергичной супруге удалось очень быстро убедить его в необходимости немедленного действия. Ведь куда опаснее было скрывать очевидный преступный умысел. Если заговорщики потерпят провал, что по образу их действий предположить было совсем не трудно, или же кто-то раньше явится во дворец Нерона с доносом, можно оказаться и причисленными к заговору, а уж это сулит неминуемую погибель. Страх перед таким поворотом дел заставил Милиха отбросить последние колебания.

Не откладывая по совету жены дела в долгий ящик, Милих на следующее же утро отправился доносить на своего благодетеля. Поскольку привратнику он объявил, что несет важные и грозные вести, то сначала его отвели к Эпафродиту, который счел дело столь серьезным, что отвел доносителя к самому Нерону. Милих оказался куда более грамотным доносчиком, нежели Волузий Прокул. Он не только поведал императору о решимости заговорщиков совершить покушение на жизнь цезаря, но и представил в качестве улики тот самый кинжал, переданный ему Флавием Сцевином. Более того, он сразу потребовал, чтобы доставили и того, кого он обвинял, дабы он мог повторить свои обвинения в лицо и уличить злоумышленника. Немедленно схваченный Сцевин, к чести своей, повел себя на допросе достойно и мужественно, уверенно отведя все обвинения Милиха. Про главную улику — кинжал — он сказал, что на его родине это старинное оружие почитается священным, потому он и хранил его у себя в доме, а дерзкий либертин нагло похитил его и теперь возводит на своего патрона напраслину. Завещание свое он запечатывал многократно, и это совсем не связано с какими-либо особыми событиями в текущие дни. На свободу рабов он всегда отпускал охотно, а тех, кто верно служил ему, всегда щедро вознаграждал. Почему сейчас он простер свою щедрость далее обыкновенного? Перечитав завещание, он как раз вспомнил, что крайне обременен долгами и потому не уверен, что впоследствии оно будет полностью исполнено. Что до роскошного пиршества — то он всегда вел такую жизнь, и нет ему дела до того, что находятся строгие судьи, ее не одобряющие. Свидетельство Милиха о распоряжении приготовить повязки для ран и снадобья, останавливающие кровь, Сцевин просто высмеял, как выдумку негодяя вольноотпущенника.

Твердость, убежденность в голосе и взгляде могли бы даже спасти Сцевина, если бы доносители не знали еще и имен соратников его по заговору. Жена Милиха немедленно напомнила о долгой уединенной беседе Сцевина с Наталом и указала на близость обоих к Гаю Кальпурнию Пизону. Натал немедленно был вызван на допрос. С обоими обвиняемыми беседовали порознь, задав простейший вопрос: о чем они беседовали накануне? Поскольку ни Сцевин, ни Натал не предполагали подобного оборота дел, они не догадались договориться, чтобы в случае чего показать об одном и том же предмете своего вчерашнего разговора. Несовпадение их ответов прямо свидетельствовало о крайне сомнительном характере действительной беседы Сцевина и Натала, что не могло не убедить ведущих дознание в необходимости приступить к допросу с пристрастием. [207]

И Сцевина, и Натала заковали в тройные цепи. Дабы у допрашиваемых не оставалось никаких сомнений относительно своей участи в случае запирательства, им показали орудия пыток, погрозив их применением. Первым дал показания Натал, указавший на главу заговора Пизона, а заодно и на Сенеку, с которым он вел переговоры от имени Пизона. Сцевин, узнав о признательных показаниях товарища по несчастью, немедленно последовал его примеру, сдав всех прочих заговорщиков. Немедленно взятые под стражу заговорщики также были подвергнуты допросам, давшим обильный урожай новых имен злоумышленников или же тех, кого допрашиваемые таковыми представили.

Допросы обвиняемых велись весьма искусно, с применением разных подходов, учитывающих нрав каждого подследственного. Так, Лукан, Квинциан и Сенецион, не испугавшись ни тройных цепей, ни вида пыточных орудий, ни угрозы их применения, стойко и упорно молчали. Тогда с ними заговорили по-иному: угрозы сменил мягкий тон и обещание полной безнаказанности в случае откровенного признания. Вот тут-то несгибаемые и признались. Да еще как! Лукан объявил злоумышлявшей на жизнь Нерона собственную мать, а Квинциан и Сенецион назвали имена своих лучших друзей!

Здесь невольно поразишься нравственному ничтожеству заговорщиков, во всяком случае, большинства из них. Единственный пример настоящего мужества явила несчастная Эпихарида, о которой Нерон вспомнил и повелел пытать, полагая, что слабая женщина не выдержит жестоких пыток. Но Эпихарида выдержала все и сумела уйти от дальнейших мучений, покончив с собой.

Войдя во вкус, Лукан, Сенецион и Квинцион продолжали называть имена участников заговора, добившись в конце концов того, что Нерон стал проникаться все большим и большим страхом, отнюдь не располагавшим его к духу милосердия. Неудивительно, что скоро начались расправы. В таковые Нерон внес некоторое, одному лишь ему понятное разнообразие: одних казнили, другим приказывали самим покончить счеты с жизнью. Признанный глава заговора Пизон успел сам лишить себя жизни, вскрыв себе вены, когда к дому его явился отряд воинов, посланных Нероном. Ему, кстати, когда он еще не был изобличен ничьими показаниями, а только стало известно о доносе Милиха, другие участники заговора предлагали решительные действия. Ему советовали либо явиться немедленно в лагерь преторианских когорт и призвать воинов следовать за собой — здесь расчет был на наличие заговорщиков среди преторианцев из числа центурионов, трибунов, способных увлечь за собою рядовых воинов. Да и один из префектов претория — Фений Руф — считался заговорщиком… Предлагалось Пизону также рискнуть обратиться к народу, явившись на Форум и взойдя на ростры, откуда принято было ораторам обращаться к римлянам. А вдруг удастся народ поднять против Нерона? После великого пожара в городе много недовольных принцепсом…