В коридоре послышались громкие голоса и раскатистый, уверенный смех. А ведь у Михалыча дверь, скорей всего, не закрыта. Но тому, кто так громко смеялся, на это было наплевать. Я понимаю, конечно, что хорошее настроение способствует успешной работе сотрудников, но у нас, в конце концов, не цирк, чтобы так от души ржать под носом у начальства…

В мой тесный кабинетик ввалились трое мужчин. Пришлось отложить ручку и поздороваться. Двое были вполне приличные парни, а вот третий… Я торопливо слегка коснулся влажной ладони Иваницкого (почему лично мне неприятные люди всегда еле пожимают руку так, словно прикасаются к коже лягушки?) и снова уселся за стол. Парни внезапно замолчали, а Иваницкий встал перед моим столом, небрежно держа в правой руке замшевую папку с золотистой надписью в центре: «К докладу».

– Тебя сегодня на планерке вспоминали, Крохалев! – радостно и громко объявил он.

Я поморщился, но не поднял головы. Я не люблю Иваницкого. Тот еще типок… Ему нет еще и тридцати пяти, а уже намечается приличный животик и лысинка в черных курчавых волосах. Да и черт бы с его лысинкой и животиком, но меня раздражает его неприкрытая бесцеремонность обращения со всеми нами. Его определили в мою группу, открыто он мне не хамит, но чувствуется, что, представься ему случай, он вообще не будет обращать на меня никакого внимания, хотя бы потому, что я езжу на обыкновенной «шестерке». Я смутно подозреваю, что виной этому его личное благосостояние. У Иваницкого приличный дорогой «мерс», и обедает он в дорогом кафе. Причем каждый день. Несколько раз при мне ему звонила наша Лена из бухгалтерии и просила прийти за зарплатой. А он небрежно говорил в трубку, что девочки могут оставить ее себе и использовать на… Он хорошо разбирается в женских шмотках и прочих вещах… Хоть бы раз Ленка так сделала, что ли!

И эта папка еще – с такой дорогой и роскошной деловой вещью ходят только замы управления на доклад к генералу, да и то не все. А Иваницкий докладывает только своему начальнику отдела, выше ему хода нет. Но его неприкрытые понты почему-то ни у кого не вызывают улыбки. Попробовал бы я зайти к Михалычу с такой папкой и золотой паркеровской ручкой, и наверняка Михалыч немедленно отобрал бы эту папку, мотивируя это тем, что такая вещь ему нужнее… А вот на Иваницкого он просто не обращает внимания. Ну, ему-то можно, он начальник отдела, а я обыкновенный старший опер, и у меня в подчинении четыре человека, с которыми надо ежедневно общаться. В том числе и с этим «понтоколотом». Я все время еле сдерживался и разговаривал с ним только в случае крайней необходимости. Иваницкий это чувствовал и платил мне тем же.

Я поднял голову и равнодушно мазнул по его дорогой рубашке взглядом. В глаза ему смотреть не хотел, так как Иваницкий увидел бы в моем взгляде неприкрытую злобу, а злиться на человека, который тратит в день около пяти тысяч рублей на всякие мелочи, в общем-то, неприлично. Ведь он тратит не твои деньги.

Иваницкий явно ждал, что я переполошусь, брошу свою писанину и начну судорожно выяснять, кто и по какому поводу вспомнил меня у руководства. Но такого удовольствия я ему не доставил. Я неторопливо закончил предложение, поставил точку и собирался писать дальше. Иваницкий это понял и не выдержал. Он бросил свою папку на стол и с удовольствием произнес:

– Ты в Чечню едешь, Крохалев!

Вот этого я не ожидал. Честно. Я медленно отложил ручку в сторону и посмотрел на него. Оперуполномоченный, вся заработная плата которого составляла восемнадцать тысяч рублей в месяц, улыбался мне в лицо. А ведь ехать должен был он.

Когда началась эта малопонятная война, целью которой было наведение конституционного порядка в мятежной республике, у нас в отделе начались командировки в Чечню. Местная милиция не справлялась с невероятно сложной обстановкой на местах, а иногда просто разбегалась, весьма справедливо применив к месту и ко времени старую избитую истину – жизнь дороже. Если разваливается основной фундамент – государство, на который ставится любая силовая структура, то надеяться на эффективную работу подобных ведомств может только слабоумный. Советская власть в республике благополучно рухнула, и эффективной замены ей пока еще не нашли. Но Чечня все еще входила в состав России, и поэтому высшее руководство МВД начало направлять в Чечню сотрудников милиции самых различных служб, чтобы укрепить кадры на местах. Грозный уже зимой 1994 года был взят войсками, и в районах республики стали спешно возрождать российскую власть, в том числе и исполнительную.

Такие мелочи, что там развернулась настоящая партизанская война против армии, в расчет не принимались. У войск свои задачи, сказано было нам, у милиции – свои. Надо работать, выполнять свои обязанности, а кто не желает, тот может хоть завтра пополнить ряды работников народного хозяйства. Так как безработных в девяностые годы было гораздо больше, чем людей, хотя бы имеющих уверенность в завтрашнем дне, рапорт об увольнении писать никто не спешил.

Покорившись неизбежному, мы с ребятами собрались в маленьком кафе на набережной, распили несколько бутылок водки и стали искать оптимальный вариант. Кому и когда ехать в Чечню. Как всегда, решение оказалось простым. Мы бросили жребий, кто-то матюгнулся, кто-то облегченно вздохнул, и очередность командировок была определена. Сразу стало легче, недаром говорят, что нет ничего хуже, чем неизвестность, и теперь можно было спокойно планировать свои дела. Отпуск, учебу, кому-то свадьбу и так далее. «Отмазки» в расчет не принимались: не на пару дней едешь, в конце концов! Так все благополучно и шло, и я собирался, в свою очередь, позагорать под знойным солнцем Кавказа примерно осенью. И спокойно готовился к этому. Но услышать такое известие в начале лета…

То, что Иваницкий не шутил, я понял сразу. Слишком он уверенно и громко это объявил. Я интуитивно почувствовал, что при всей его бесцеремонности и наглости шутить такими вещами он бы не посмел. Это означало только одно: моя фамилия уже была внесена в командировочное удостоверение. Оставалась необязательная мелочь. Выяснить, почему еду я.

Иваницкий не сводил с меня своих черных, чуть навыкате глаз. Он улыбался. Мне вдруг до дрожи захотелось ударить его. Я даже примерился к его жирноватому подбородку. Вот сейчас, слева… И что, меня выгонят за это из органов? А в Чечню кто поедет? Иваницкий? Он не поедет, и я догадывался об этом с самого начала, если честно. Ну, значит, тогда можно…

Приняв это решение, я встал и начал обходить стол, глядя с удовольствием на его толстую физиономию. Нет, я его не пожалею…

Внезапно какая-то большая тень загородила мне дорогу. Это Толик из моей группы встал прямо передо мной и положил мне руки на плечи. Я уперся в его глаза взглядом. Я был настолько взбешен, что готов был ударить и его, лишь бы он не мешал мне добраться до этого хряка. И он, мастер спорта по дзюдо, сразу почувствовал мое состояние. Толик слегка крутанул меня на месте, и я ощутил своей пятой точкой жесткую поверхность письменного стола.