— А почему это меня должны выгнать, — обиделась я. — Мы, между прочим, на повышенной стипендии, девочки-отличницы, ребятам пример. Пятьдесят рублей как с куста. Хочешь, покажу? Ты такой бумажки и в глаза не видывал.

— У тебя что, одной бумажкой? — спросил Олежка, насторожившись.

— Не веришь?

— Оба-на!.. Вся страна с ума сходит, а она сидит со своей бумажкой… как в танке… Вы тут вообще новости смотрите?

— Нет, конечно. А зачем? И где смотреть-то? Телевизора нет.

— И на улицу не выходите? В стране денежная реформа, слыхали? Сотки и полтинники обменивают, но в сберкассах такая давка, что хоть святых выноси. Завтра последний день, усекла? Дай сюда, я обменяю, у меня канальчик есть… Это все твои сбережения? Неудивительно.

— Вот представляешь, — сказала я, — была бы обычная стипендия, сорок рублей, ничего бы не случилось. Не надо выпендриваться, помнишь, ты мне говорил, перед сочинением? — Спохватившись, вскочила со стула: — Слушай, возьми Танькины деньги, ну пожалуйста… У нее тоже одной бумажкой.

— Ладно, давай. Я сегодня добрый.

— А что за канальчик, если не секрет?

— Секрет, но тебе скажу. Баев устроил.

(Черт. Черт. Сижу тихо, спокойно, вопросов не задаю.)

— Кстати, он на днях заявился к нам, тебя разыскивал. Очень расстроился, что не нашел. Чуть не плакал.

— Врешь ты все. Этот заплачет.

— Откуда-то пронюхал, что у тебя с Гариком…

— А что у меня с Гариком?

Олежка помялся, потом выдал:

— Если уж на то пошло, то я рад, что все развалилось. Пока это у вас продолжалось, я молчал, из солидарности. Но теперь-то можно высказаться? Гарик тебе не пара, а ты ему. Оставь ты его в покое, ради бога. Тебе нужен другой мужчина, крутой как кипяток, чтобы твои фокусы пресекать на корню. Шикарный, щедрый и остроумный, настоящий мужик, вот как я, — хохотнул Олежка и замолк.

Ничего кроме недоумения я не ощутила, хотя, наверное, могла бы. Пауза затянулась дольше, чем следовало, и Олежка толкнул меня локтем в бок:

— Шутка-нанайка! А ты что подумала? — спросил он опасливо и снова рассмеялся. — Мне такое счастье не сдалось, ты уж прости. Я тебя знаю как облупленную, столько пирожков на вокзале съедено… Мне нужна девушка тихая, скромная, как Дюймовочка, чтобы три зернышка в день и наперсточек водички, а ты, Арутюновна, обжора и…

(К вопросу о его остроумии. Олежка называл меня Арутюновной, ему казалось, что это отчество прикольней, чем Александровна.)

— …и все такое, — закончила я его мысль.

— Или вот Баев, у него не забалуешь. Чем не вариант? Хотя ему я тоже не пожелал бы. — Олежка полез во внутренний карман пиджака и достал сложенную вчетверо бумажку. — На. Вечно я у тебя на подсадных, еще не хватало записки таскать от твоих воздыхателей. Там номер телефона, я видел. Баев сказал, чтобы ты позвонила, если что.

— Если что?

— Это уж вам видней. Но я бы посоветовал не откладывать. Баев не я, он ждать не будет. Ну, покеда. Мне от вас больше часа домой добираться, а завтра на тренировку.

Дверь за ним закрылась. Я превратилась в соляной столп, в руках записка.

Мантры не помогли.

Пришла Танька, поинтересовалась, чего это я сижу в темноте и почему тогда не пошла с ней в кино; полезла за окошко в ящик, где у нас хранились продукты, что-то положила, что-то взяла… Омлетик взболтать? — спросила она и, не получив ответа, взялась за омлетик. — Надо спросить у Акиса, может, у него кусочек сыра завалялся… С сыром вкуснее. И варенье кончилось… Эй, ты жива? Что случилось?

— Денежная реформа, — говорю. — Я отдала наши заначки, теперь мы без денег.

— Это все? — спросила Танька.

— Нет, не все. Я даже думаю, что это только начало, как ты выражаешься.

Танька бросила омлетик и прискакала ко мне на кровать.

— Рассказывай.

— Пока и рассказывать-то нечего, но если взять да позвонить по этому номеру, знаешь, что будет?.. И я не знаю.

Здравствуй, девочка.

Юля меня впустила и вот я здесь. Она всегда мне сочувствует, ведь я такой интеллигентный. В отличие от Таньки, которая интеллигентов не любит и правильно делает.

Как ты там поживаешь в своем многоквартирном доме? Наверное, хорошо. Порозовела, повеселела, учишься. Рад, что от меня приключилась какая-то польза, хотя при чем тут я… Кто он такой? — скоро спросишь ты… В самом деле, кто?

Ты перестала звонить, а я не могу целыми днями торчать в твоей комнате в ожидании, что ты появишься. Впрочем, этого и не требуется. Я так долго жил тобой, что химический состав моего тела изменился — реакция замещения, помнишь еще? — и теперь я это ты. Какая-то часть тебя навсегда ушла из тебя и я должен ее сохранить. Как в сказке о Снежной Королеве и другой сказке, название которой я забыл.