— Для китайца работенка — не для белого человека, да и ухлопаешь дня четыре, — вставил Первый Валет.

— Ну, один белый человек расчистил добрую треть всего за пару часов, — с торжеством возразил Старик. — Это я о себе. Взял у него в кредит кирку, приналег, не откладывая, и все это успел за одно утро, а ему сказал, что остальное вы, братцы, доделаете сегодня к вечеру.

Едва заметным жестом Первый Валет остановил сердитый возглас, готовый сорваться с уст Второго.

Ничего этого Старик не заметил и, с отеческой заботой нахмурив свое гладкое молодое чело, продолжал:

— Тебе, Грубый Помол, нужны новые брюки, но он одежды не держит, так что надо будет раздобыть холстины и скроить самим. На бобы, что он мне ссудил, я в другой лавке выменял табачку для Первого Валета, да еще уломал хозяина дать в придачу новую колоду карт. А то ваша совсем истрепалась. Нам понадобится хворост для растопки, так в лощине его целая куча. Кто сходит принесет? Судье вроде очередь, а? Постойте-ка, что это с вами?

Только сейчас он заметил ледяную сдержанность своих компаньонов. Он обратил на них свой юношески-прямой взор; они беспомощно переглянулись. А у него первое же чувство было тревога за них, первое побуждение — оградить и помочь. Он быстро окинул их взглядом: все налицо и, кажется, в своем обычном виде.

— Что-нибудь стряслось с заявкой, — предположил он.

Не глядя на него, Первый Валет встал, заложил руки за спину, прислонился к косяку открытой двери и, обратив свое лицо — а также, по-видимому, и свою речь — к дальнему ландшафту, сказал:

— Заявка вышла в тираж, и фирма вышла в тираж, и чем скорей мы из этой истории выпутаемся, тем лучше. Хотя, — добавил он, поворачиваясь к Старику, — если тебе так уж приспичило остаться, если ты хочешь работать, как паршивый китаец, и зарабатывать, как китаец, и перебиваться подачками лавочников из Брода, — пожалуйста: можешь жить и наслаждаться пейзажем и Ноевыми голубками в одиночестве. Что до нас, мы решили с этим покончить.

— Но я же не говорил, что хочу остаться, — с озадаченным жестом запротестовал Старик.

— Может, у тебя вообще такие взгляды насчет того, как вести совместно дело, — продолжал Первый Валет, цепляясь для верности за гипотезу, принятую остальными компаньонами, — ну а у нас не такие, и нет другого способа это доказать, кроме как разом положить конец этой глупости. Мы порешили упразднить фирму и попытать счастья в одиночку где-нибудь на стороне. Мы больше не твоя забота, а ты — не наша. А заявку и хижину со всей обстановкой будет, как мы рассудили, справедливо оставить тебе. Чтобы не было неприятностей с лавочниками, мы тут набросали документик…

— По которому я получаю от каждого пятьдесят тысяч долларов тут же на месте, а остальное завещается моим детям, — прервал его Старик с несколько принужденным смехом. — Ясно. Только… — он внезапно запнулся, кровь схлынула с его свежих щек, и он вновь быстро обвел взглядом собравшихся, — знаете, я… до меня как-то не очень доходит, братцы. — У него чуть дрогнули голос и губы. — Может, это у вас игра, так загадайте что-нибудь полегче.

Если у него еще и оставались какие-то сомнения, их рассеял Судья.

— Тебе же, Старик, привалило, можно сказать, небывалое счастье, — доверительно сказал Судья. — Да если б я не обещал ребятам, что пойду вместе с ними, и если бы из-за своих легких не нуждался в помощи лучших медиков Сакраменто, я бы и сам был рад-радехонек остаться с тобой.

— Ведь какое раздолье для молодого парня, а, Старик? Вроде как вступить в жизнь с собственным капиталом. Не каждому парнишке в Калифорнии выпадает такая удача, — покровительственно добавил Грубый Помол.

— Нам-то оно, конечно, тяжеленько придется, сам понимаешь: отдать, как говорится, все, что есть за душой, — присовокупил Второй Валет, — но раз так надо для твоего блага, мы от своего слова не отступимся, правда, ребята?

Лицо Старика вновь залила краска, чуточку более жаркая и густая, чем всегда. Он поднял свою шляпу, аккуратно надел ее на свои каштановые кудри, опустив поля с той стороны, что была обращена к его компаньонам, и засунул руки в карманы.

— Что ж, ладно, — проговорил он слегка изменившимся голосом. — Когда вы уходите?