— Детей нам не надо, — заявил Макин. Сунул руку в карман, достал кусок сушеного мяса и бросил братьям. — Пусть лезут обратно.

Мясо упало к ногам старшего мальчика, внимательно наблюдавшего за Горготом. Младший, замерев, пристально смотрел на еду. Кожа да кости, сказал бы я о нем, все ребра пересчитаешь.

— Они для некромантов, не тратьте понапрасну свою еду. — Низкий голос Горгота отдавался болью в ушах.

— Жертвоприношение? — поинтересовался нубанец.

— Они все равно не жильцы, — заявил Горгот. — В них нет силы левкротов.

— А по мне так вполне здоровы, — произнес я, — особенно если их подкормить разок-другой. Надеюсь, это не обычная зависть, ведь они не так уродливы, как остальные.

Меня не особо волновало, что Горгот сделает с детишками, но я воспользовался случаем, чтобы уколоть его.

Горгот согнул руки, раздалось шесть громких щелчков костяшек пальцев — так трещат бревна в костре.

— Ешьте.

Оба мальчика набросились на еду, рыча, словно псы.

— Левкроты рождаются беззащитными, наши дары мы получаем по мере роста. Это происходит очень медленно. — Он махнул в сторону мальчиков, слизывавших следы сушеного мяса с камня. — У этих двоих изменения левкротов произошли в два раза быстрее, чем полагается в их возрасте. И теперь дары у них будут проявляться все быстрее и быстрее, слишком быстро. Никто не выдержит таких изменений. Мне доводилось такое видеть. У людей это называется «вывернуться наизнанку». — Что-то в его кошачьих глазах убеждало, что он и впрямь видел такое. — Будет лучше, если они послужат подношением и удержат некромантов подальше от наших пещер. Пусть лучше заберут этих, чем схватят тех, кто мог бы еще пожить. Их ждет быстрая смерть и долгий покой.

— Если ты так говоришь, значит, так оно и есть. — Я пожал плечами. — Пошли дальше. Не терпится увидеть этих ваших некромантов.

Мы последовали за Горготом. Мальчишки носились рядом, и я заметил, как нубанец извлек из глубины своей шерстяной туники сушеные абрикосы и угостил детей.

— Слушай, а план-то у тебя есть? — зашептал на ухо Макин. Я и не заметил, когда он подошел.

— Что? — Я как раз наблюдал за младшим — он уворачивался от ботинка Лжеца, вздумавшего дать ему пинка.

— Я о некромантах, какой у тебя план? — зашептал Макин.

Не было никакого плана, просто еще одно препятствие, которое нужно преодолеть.

— В былые времена мертвые оставались мертвыми, — сказал я. — Читал об этом в библиотеке отца. Все разговоры о расхаживающих мертвецах были только легендами. Даже Платон упоминал без содрогания о мертвых в дальних землях за рекой Стикс.

— Негусто ты почерпнул из книг, — заявил Макин. — Я отлично помню дорогу в топях. Похоже, призраки не читали твоих книжек.

— Нубанец! — позвал я. — Нубанец, поди поясни сэру Макину, почему мертвые теперь никак не успокоятся.

Он присоединился к нам, арбалет перекинут через плечо, тело благоухает гвоздичным маслом.

— Нубанские мудрецы говорят, что все из-за приоткрытой двери. — Он помолчал, облизывая розовым языком белоснежные зубы. — Есть дверь, ведущая к забвению, разделяющая миры, словно занавес, мы проходим через нее, когда умираем. Но в День тысячи солнц слишком многим людям нужно было пройти через дверь, и, толкая друг друга, они сломали ее. Теперь занавес истончился. Пошепчешь, наобещаешь, что нужно, и можешь вернуть мертвого обратно.

— Теперь ты все знаешь, Макин, — заметил я.

Он нахмурился, скривил губы:

— А план?

— Ох! — было ответом.

— Каков план? — Иногда Макин мог быть раздражающе настойчив.

— Как обычно. Будем их просто бить, пока не перестанут подниматься.

Похоже, Зодчие питали отвращение к лестницам. Горгот вел нас наверх через горы опасными тропами, вгрызавшимися в стены бесконечных вертикальных шахт. Зодчие, должно быть, отращивали крылья или, подобно индийским пророкам, умели парить в воздухе усилием воли. Кирками они прорубили в камне стволы шахт, узкие, грубо отесанные, с едва обозначенными на них ступеньками. Осторожно взбирались все выше, руками касаясь стен, держась поближе один к другому, страшась резких движений, чтобы не свалиться. Будь подземелья освещены, стоило бы кое-кого из братьев пощекотать мечом, чтобы пошевеливались, но тьма скрывала грешных, оставалось одно — обманываться тем, что невидимый пол всего в каких-то двадцати футах.