Подумав немного, добавил:

— Представляю, как ужалила эта книга Брежнева. И как взбеленились на меня его ближайшие соратники. Ведь женушки-то у них у всех — Фаины, да Наины, да Иосифовны.

— Так, значит, институт жен. А я хотя и прочла два раза, но как-то именно этого и не заметила, хотя, конечно, Ниоли, злобная как крыса, меня возмущала до крайности.

— Вот это автору и нужно: чтобы свои собственные эмоции перелить в сердца читателей. А уж объяснить теоретически… это дело критиков. Сейчас таких критиков нет. Иван Шевцов как-то заметил: «Наши критики бегают в коротких штанишках». Я тоже так думаю: будут еще в нашей литературе и свои национальные литературоведы, и наши русские Белинские.

В другой раз, продолжая эту тему, мой муж сказал:

— Я, разумеется, знал и русских критиков, но им не давали хода. И не удивлялся этому обстоятельству. Вот, послушай, что писал о критиках еще Чехов.

И он прочитал:

— Заметь: тогда еще, в начале века, евреи захватили главную позицию: они объясняли книги, толковали писателей. Одним давали ярлык на княжение, других теснили в угол. В наше же время эти критики поднаторели, стали изощрённее — и можно ли после этого удивляться, что таких писателей, как Югов, Бубеннов, Шевцов, для них вообще не существует. А не приехал бы я к тебе, ты бы и меня не знала.

— Ты был товарищем моего мужа.

— Да, товарищем был, но писателя такого вы не знали. А если и слышали, то с подачи этих же самых критиков.

— Как же печально сознавать, что мы относимся к поколению людей, которым всю жизнь морочили голову. И как трудно в этих условиях продираться к истине.

Постепенно после смерти Надежды Николаевны, с которой Иван Владимирович в мире и согласии прожил без малого сорок лет, он входил в прежний ритм работы. Много гулял в Удельном парке, на краю которого мы живем, а потом что-нибудь читал или писал. Я заметила, что в голове он всегда носит какой-нибудь план и из него вырабатывает главы или отрывки будущей книги. Какая это была книга, какой план — не говорил, но работал постоянно и в голове его мысли вертелись беспрерывно. Любил цитировать Павлова: если ты хочешь чего-нибудь достигнуть, ты должен работать ежедневно и всё время идти к одной единственной цели. Жизнь коротка, и её не хватит для одного дела, если, конечно, к этому делу относиться серьезно.

И ещё часто говорил: в дело своё нужно вносить новизну и какой-нибудь большой и очень важный смысл.

Ложился спать в одиннадцать часов, но уже в три или четыре его в постели не было. Он шёл в другую комнату и садился за компьютер. С тех пор, как мы его приобрели, он с большим удовольствием работает на этой изумительной машине.

Ещё в начале губительной перестройки в стране поднималась пятая волна трезвеннического движения. В России и братских республиках возникали общества и группы энтузиастов, отрезвлявших алкоголиков по безлекарственному методу, разработанному моим мужем Шичко Геннадием Андреевичем. Но о методе они знали понаслышке, работали вразнобой, по своим доморощенным рецептам. И тогда Иван Владимирович пишет книгу «Геннадий Шичко и его метод». Книгу издает общественность — и большим тиражом. Она становится настольной у отрезвителей всей страны, а Иван Владимирович одним из лидеров трезвеннического движения. Книга продается, мы получаем возможность печатать другие книги. Недавно в серии «Русский роман» у нас в Петербурге вышла книга Ивана Владимировича о войне «Баронесса Настя».

Перепечатывая набело, я невольно стала первым редактором этой книги. Авторы всех мастей стремятся к крутым жареным сюжетам, детективам, сексу, убийствам, а тут — надоевшая всем тема войны, опять война. Но автор «Подземного меридиана» и здесь нашел своё оригинальное и очень смелое решение. Иван Владимирович и сам участник войны, он начинал летчиком, а кончил войну в артиллерии командиром фронтовой зенитной батареи. Картины войны даёт не понаслышке, а каковыми они и были, и сюжет его романа необычайно широк: тут и бои в воздухе, и схватки артиллеристов с противником наземным и воздушным. Среди действующих лиц — рядовые бойцы, командиры, и немцы, гитлеровские генералы, и сам Гитлер. В центре — юная разведчица Настя, хорошо знающая немецкий язык. Она попадает в тыл Германии и волею случая становится баронессой…

И тут автор не забывает своего принципа: быть новатором, говорить то, что ещё не сказано. Утверждение смелое, но я его не боюсь. Автор действительно написал новаторское произведение — и по содержанию, и по форме. Никто до него не говорил о подлинной причине войн, о масонах, сионистах, о том, где и как зарождаются войны. А уж чтобы показали жизнь и быт немецкого генерала, друга Гитлера, и банкира, сосущего кровь из немцев во время войны…

Первые читатели романа звонят, пишут автору: читал или читала не отрываясь, вы написали смелый и очень интересный роман.

Интересность, нескучность — достоинства эти отличают все романы, повести и рассказы Ивана Дроздова, но роман о войне можно в этом смысле назвать рекордным. Впрочем, и его новые романы, которые в красивом оформлении напечатаны в Петербурге в серии «Русский роман»: «Последний Иван», «Шальные миллионы», «Филимон и Антихрист», «Голгофа», «Оккупация», отличаются крепко сбитым сюжетом, множеством занимательных историй, искусно встроенных в единую и крепко слаженную композицию.

Логика и композиционная стройность — сильные стороны всех книг автора. Он как бы восстанавливает утраченную в новейшей литературе интересность сюжета, возвращает книгам динамичную силу романтической занимательности. Его книги равно интересны как старым, так и молодым — и в этом, пожалуй, их главная особенность и сила. Девяностапятилетний академик Углов на собрании писателей скажет: «Роман «Баронесса Настя» я прочитал два раза. И каждый раз мне становилось грустно от того, что я расстаюсь с его героями».