Мой отец и братья косили траву на лугах Терруа. Мы шли следом, вороша валки и попутно выбирая из них срезанные зонтики дикого тмина с их розоватыми цветочками и зернышками, которые клались для аромата в хлеб, мясные блюда и супы.

Однажды после полудня воздух вдруг налился такой угрожающей тьмой, что нам показалось, будто деревню окутала непроглядная ночь. Тетушка Агата объявила, что пришел конец света, и начала креститься. Недвижность травы и листьев наводила на меня страх. По тому, как испуганно замерла вся зелень, можно было предвидеть наступление неведомого, но жестокого катаклизма. И что там обычная гроза! Я ожидала куда более причудливых несчастий библейского размаха: огненного града, способного обратить деревню в прах, вторжения всех мух и насекомых, обитавших на равнинных болотах, всех пчел из местных садов. Я уже видела, как они сплошь покрывают наши поля, вязы и кустарник, забиваются во все расщелины скал…

— Глядите! — сказал отец, указав куда-то на запад.

Мы обернулись. Дальний край Долины, с ее изумрудными лугами и рекой, был озарен яркими солнечными лучами, напоминавшими колонны гигантского, недоступного нам дворца.

А на плато уже обрушились первые потоки дождя, налетевшего с востока, и мы кинулись спасаться от него в амбар, прикрыв уши ладонями, чтобы не оглохнуть от грома.

После грозы из всех трещин в стенах, во всех каменистых оврагах Терруа повылезали очитки с их звездчатыми цветочками на мясистых стеблях. Это удивительное растение никак нельзя было собрать в букет: пальцы не удерживали его толстый стебелек, похожий на взвившуюся змею с цветком в разверстой пасти. И оно увядало на корню, с томной медлительностью меняя огненно-розовый цвет на медно-розовый, постепенно бледнеющий перед близкой смертью. О нем говорили: «Это цветок Грома».

И, подобно другим цветам, также родившимся из грома, откуда-то появились змеи. Они казались сонными и забывали прятаться при виде людей. Услышат ли они звон колокольчиков, которые матери вешали на шейки маленьких детей? Рассказывали, будто они высасывают из ротиков грудных младенцев молоко, до которого так охочи… Их присутствие можно было угадать по едва приметному колыханию травы, и мы уже не осмеливались забираться в сумрачные заросли барбариса, из страха обнаружить там живой шевелящийся корень.

Мальчишки забрасывали их камнями, забивали палками и оставляли издыхать в пыли, дивясь тому, как мало они теряют крови.

В окрестностях Зьюка росли вишни; их ягоды, за нехваткой времени, никто не собирал. Они гнили на деревьях, их склевывали птицы. Проходя мимо, мы никогда не упускали случая набрать вишен. Они были маленькие, едва ли больше косточки. Вкус этих одичавших ягод в равной мере и раздражал и привлекал нас: горечь, смешанная со сладостью, делала их еще более лакомыми.

Однажды, августовским утром, мы с Роменой и Мором забрались на такую вишню; воробьи, давно обжившие это дерево, не боялись нашего соседства и продолжали суетиться в ветвях, оглушительно галдя. Но вдруг они исчезли, все разом. Мор, который ругательски ругал их, обзывая воришками и дьяволятами, решил, что они устыдились. Если бы это было так!

Ромена сидела в самом центре дерева. Она с безошибочным инстинктом всегда старалась находиться в центре всего на свете, например в середине хоровода, и была счастлива только тогда, когда ее окружали другие; они служили ей и свитой и защитой.

Внезапно она громко вскрикнула, выпрямилась и замерла, точно остолбенела.

— Ты чего?..

Мы не понимали, что с ней. А она не отвечала, слишком испуганная, чтобы обращать на нас внимание.

Миг спустя Мор и заметил эту тварь. Завопив, он спрыгнул с вишни, упал на колени, наверняка здорово ушибся, но быстро вскочил на ноги.

— Змея!

Тут и я увидела ее. Обвившись вокруг ствола, откинув голову назад, она застыла, прислушиваясь к нам. Когда наши крики сменились молчанием, она успокоилась и поползла выше. Ее кожа блестела и переливалась на фоне поблекшей древесной коры. А мы неотрывно глядели на это длинное, ровное по всей длине тело, гибкое с начала до конца, с хвостом, похожим на голову, с серединой, неотличимой от головы и хвоста, завороженные его омерзительной грацией.

Змея уже почти добралась до нас; только тут мы смутно поняли, какая в ней таится сила — сила, с которой невозможно бороться, которая не имела ничего общего с человеческой или звериной. Ни Ромена, ни я не могли и надеяться спрыгнуть с дерева наземь — мы сидели слишком высоко. И мы стали звать на помощь.

Нас услыхала Теода, она шла с поля, таща на спине заплечные носилки со снопами ржи. Она не стала тратить время на то, чтобы скинуть их с себя; длинные шелестящие стебли поблескивали на солнце, обрамляли ее крепкие плечи светлой бахромой, свисали до самой земли. Но казалось, Теода не тяготится этим грузом, напротив, — он как будто приподнимал ее, точно два мощных крыла.

Змея и Теода взглянули друг другу в глаза. На какую-то долю секунды. Потом Теода легким взмахом серпа рассекла змею надвое. Половинки тела судорожно вздыбились, пытаясь удержаться на стволе, потом обмякли и свалились, одна за другой, в траву, где еще какое-то время слепо извивались в агонии.

Мы были спасены. Но нам уже не хотелось вишен, и мы пошли следом за Теодой, поднимавшейся к деревне.

Вечером Ромена рассказывала дома:

— Знаете, отец, та змея — она ползла и подслушивала, что мы говорим.

— Да нет, просто ей тоже захотелось вишен, — заявил Мор.

И все ему верили.

А я думала о Теоде, о бесстрашной Теоде, которая спасла нас.

Ту змею мы увидели назавтра, она была подвешена к коньку крыши дома нашего кузена Эйсеба Марили, в компании с дохлой собакой. Проходя мимо, мужчины поднимали палец, смеялись или что-то бормотали себе под нос; женщины морщились и отводили глаза. Хозяин подал жалобу: