– Не тебе, злодею, меня судить. Я человек княжий.

– Раньше бы князю на меня доносил. Топерь припоздал. Скажу князю, что ты его мерзкими словами хулил. Простит он меня за бродягу никчемного. Пошто ему мужик захудалый?

– Черная душа у тебя, Мамон. Десятки невинных людей загубил. Не простит тебе бог злодеяния, особливо за княжну юную.

У пятидесятника при последних словах узника затряслась борода. Он невольно оглянулся и зло прохрипел:

– Замолчи, сатана! Прощайся с белым светом.

– Я смерти не боюсь. Много раз близко ее видел, когда с крымцами да ногаями 32 в ратном поле бился. Да только и тебе нонче не жить.

– Мой век еще долгий, Пахомка.

Аверьянов сверкнул очами.

– Закинь гордыню, Мамон. О душегубстве твоем еще один божий человек ведает. Уговорились мы с ним: коли погибну от твоёй руки – потайные грамотки на княжьем столе будут.

Мамон отшатнулся, лицо его перекосилось, дрогнула рука с пистолем.

– Нешто столбцы те сохранились?

– Столбцы в ларце, а ларец и по сей день в заветном месте лежит. Хранит его божий человек.

Пятидесятник метнулся к скитальцу, схватил за горло.

– Кто-о-о? У ково грамотки, сатана?

– Смерть приму, но не выдам, – твердо сказал Пахом, отталкивая пятидесятника.

Мамон отпустил старика, скрипнул зубами, рванул то-рот рубахи и опустился на каменные ступеньки. Долго молчал; пожевав губами, спросил:

– Отчего при князе смолчал?

– О том мне знать, – уклончиво отозвался Пахом.

– Хочешь, я тебе денег дам? Десять рублев 33 отвалю.

– Твоих денег мне не надо. Они кровью мирской залиты.

– У-у, дьявол! – злобно воскликнул Мамон. – Пошто звал?

– Страда идет, хлебушек надо сеять. Отпусти меня и Болотниковых из темницы.

– А язык свой на замок запрешь?

– Выпустишь – смолчу, – пообещал Пахом.

Мамон что-то невнятно буркнул и, глухо стуча сапогами, неторопливо начал подниматься наверх.

Пятидесятник вышел во двор, постоял, раздумчиво теребя бороду, возле красного крыльца и направился в княжьи терема.

– Дозволь, князь, слово молвить? – с низким поклоном спросил Мамон, войдя в господские покои.

Андрей Телятевский в одной просторной белой рубахе сидел за столом и заряжал огневым зельем 34 самопалы и пистоли.

Князь собирался на озера – самое время дичь бить. Челяди своей заряжать пистоли больше не дозволял. Прошлым летом охотничий снаряд готовил ему Мамон. Пятидесятник переусердствовал, зелья лишку вложил. Пистоль на озере разорвало – князь руку себе опалил и слегка поранил. Пятидесятника кнутом самолично отстегал и с той поры сам огневое зелье себе готовил.

– Чего стряслось?

– Мужики вчера маленько пошумели. Твою пашню засеяли, а бобыльскую да беглого люда загоны поднимать не захотели. Трех горлопанов в подвал свели. Седни мужики смирились – вышли засевать поле. Мыслю, и этих крикунов неча без дела держать. Прикажи выпустить, князь.

– Отчего приказчик мне ничего о смердах не поведал? – сердито проговорил Телятевский. – В вотчине гиль, а князь о том не ведает.

– Да шум не велик был, князь, – пряча вороватые глаза в пол, произнес Мамон. – А приказчик сказать тебе оробел. Серчаешь ты, князь, когда крестьяне не при деле.

– Довольно языком молоть, – оборвал пятидесятника Андрей Андреевич и приказал, – мужиков из подвала выгнать, кнутом поучить – и за соху

.

Матвей вышел из дремучего бора на обрывистый берег Москвы-реки, перекрестился на маковки храма Ильи Пророка и глянул на село, раскинувшееся по крутояру.

Вечерело. Солнце спряталось за взгорье. Скользили по реке розовые тени. В густых прибрежных камышах пересвистывались погоныши-кулики, крякали дикие утки.

В Богородском тишина.

«Мужики, поди, все еще на ниве, – подумал бортник. – Долгонько князь страдников на пашне неволит. Ох, крутенек Андрей Андреич».

– Эгей, старик! Куда бредешь? – воскликнул появившийся на том берегу дозорный, выйдя из сторожевой рубленой избушки возле деревянного моста.

Мост – на дубовых сваях. Посередине реки сажени на три зияет дыра: мост разъединен. Вздыбился вверх удерживаемый по обеим сторонам цепями сосновый настил. В былые времена князь собирал немалую пошлину с плывущих по Москве-реке торговых людей и стругов .