— Мы собираем подписи, сэр. Не могли бы вы уделить мне минутку?

— Боюсь, что…

— Извините, сэр, я не задержу вас. Вы что-нибудь слышали о голодоморе? — Славянин не спускал с него внимательного и пытливого взгляда ярко-голубых и холодных, совсем как небо над головой, глаз. Вспомнив о другом славянине с пронзительно-васильковыми глазами, проходившем по целому ряду дел, Фабель почувствовал, как по телу пробежал холодок.

— Вы украинец? — спросил Фабель.

— Да, украинец, — улыбнулся мужчина. — Голодомор был преднамеренным актом уничтожения моего народа Советским Союзом и его руководителем Сталиным. Погибло от семи до десяти миллионов украинцев. Четверть населения. Умерли от голода, устроенного Советами в период между тридцать вторым и тридцать третьим годами. — Он открыл папку, которую держал под мышкой. Там были собраны крупнозернистые черно-белые фотоиллюстрации народной трагедии: изнуренные дети, трупы на улицах, огромные братские могилы, заполненные похожими на скелеты телами людей. Подобные картины у Фабеля обычно ассоциировались с холокостом. — В отдельные дни умирали по двадцать пять тысяч украинцев. А за пределами Украины практически никто об этом даже не слышал. Даже у нас в стране открыто говорить об этом стали только после обретения независимости. Россия до сих пор отказывается признать, что голодомор был спланированным актом геноцида, и утверждает, что причиной голода послужили ошибки коллективизации, проводившейся сталинскими комиссарами.

— А вы так не считаете? — спросил Фабель и посмотрел на часы, чтобы не опоздать на встречу с Сюзанной, с которой он договорился увидеться на верхнем этаже.

— Это грязная ложь, — уверенно заявил украинец. — Люди голодали во всем Советском Союзе из-за безумной сталинской мании коллективизации. Это так. Но в тысяча девятьсот двадцать седьмом году мы начали украинизировать свою страну. Сделали украинский, а не русский официальным языком. Сталин видел в нас угрозу и постарался уничтожить голодом. Население Украины сократилось на четверть. Пожалуйста, поставьте свою подпись — это поможет нам в борьбе за признание этого преступления геноцидом. Мы хотим, чтобы Германия, Великобритания и другие страны последовали примеру Испании и официально признали голодомор преступлением против человечества.

— Прошу меня извинить. Я не говорю, что не поддерживаю вашу инициативу, но поставить свою подпись не могу, пока не узнаю об этих событиях больше. Я должен сам во всем разобраться.

— Я понимаю. — Мужчина протянул Фабелю листок. — Здесь говорится, где вы можете найти информацию. И не только от нашей организации. Но пожалуйста, сэр, когда вы прочтете все это, зайдите к нам на сайт и добавьте свое имя к списку.

Когда Фабель оторвал взгляд от листка, украинец уже беседовал с другим прохожим.

Фабель поднялся на верхний этаж «Альстерхауса». Сюзанна еще не подошла, и в ожидании ее он устроился с чашкой ароматного эспрессо за столиком кафе возле эскалатора, откуда просматривалось место, где они договорились встретиться. Он опустил взгляд на листок, врученный украинцем. Фабель никогда раньше не слышал слово «голодомор», но о голоде тридцатых годов знал. В восьмидесятых годах украинский серийный убийца Андрей Чикатило ссылался на голодомор как на одну из причин своего каннибализма. Брата Чикатило убили и съели голодные односельчане, но все это было еще до его рождения. Однако составители петиции намеренно умолчали о том, что голодомор привел к массовому каннибализму. Власти в Советском Союзе учредили специальные суды, выносившие смертные приговоры главным образом людям, замеченным в людоедстве. Убитые горем родители были вынуждены искать тайные места для погребения умерших от голода детей, потому что очень часто их тела выкапывали, чтобы потом съесть. Хуже того: было немало случаев, когда родители убивали и съедали своих же детей. Даже в наши дни на Украине отмечается небывало высокий процент серийных убийств, связанных с каннибализмом.

Но для Фабеля Украина представляла интерес лишь потому, что она была колыбелью, из которой выползло чудовище по имени Василь Витренко. Возможно, именно это подтолкнуло Фабеля достать мобильник и набрать номер Марии Клее. Через несколько гудков звонок был переадресован на сотовый. Ее голос, когда она взяла трубку, был вялым и апатичным.

— Мария? Это Йен. Я решил позвонить и узнать, как ты там. Я не вовремя? — Фабелю казалось, что Мария за время пребывания на больничном так и не выходила из дому, поэтому то, что она была вне своей квартиры, он расценил как хороший признак.

— О-о… со мной все в порядке. — Мария явно не ожидала его услышать. — Я вышла кое-что купить. Как ты?

— Все нормально. Тоже занимаюсь шопингом, в «Альстерхаусе». Как проходит лечение? — спросил Фабель и тут же осекся, устыдившись собственной бестактности.

— Хорошо, — последовал ответ после короткой паузы. — Я строго соблюдаю предписания врачей. Скоро выйду на работу. Но без тебя все уже будет не так.

— Это хорошо или плохо? — Его попытка пошутить явно не удалась.

— Плохо, — ответила она серьезно. — Йен… знаешь, я, наверное, тоже уйду.

— Мария, ты отличный полицейский! И у тебя впереди еще много свершений. — Фабель понял, что повторяет слова, с коими не раз обращался к своим начальникам. — Но поступай, как считаешь правильным. За последние пару лет я понял одну истину: если уверен в необходимости что-то изменить — не откладывай, просто сделай это.

— И я так же думаю! В последнее время… ну, учитывая все обстоятельства… — В ее голосе прозвучала такая отстраненность и потерянность, что у Фабеля тоскливо защемило сердце и появилось чувство тревоги.

— Мария, давай я попозже заеду? Думаю, нам есть о чем поболтать…

— Несомненно, Йен… только не сейчас. Я не готова видеться ни с кем из коллег. Думаю, ты знаешь, пока идет лечение и все такое… вообще-то доктор Минкс сказал, что мне пока лучше избегать контактов с коллегами.

— Действительно? Ну что же, это можно понять, — заверил ее Фабель, хотя это было неправдой. — Тогда как-нибудь в другой раз, попозже.

Они попрощались, и Фабель повесил трубку. Подняв голову, он заметил Сюзанну, растерянно оглядывающуюся по сторонам.