— Там же курица горит! — громко, на весь вестибюль, сказал я.

Она засмеялась своим тревожным смехом. Я поцеловал ее и почувствовал, что ЭТОГО мне уже не очень и хочется. Я с тревогой стал осознавать, что когда доходит до дела, то мне становится неинтересно, и нет особого желания, будто и здесь утрачен смысл. И от нее все еще пахло той бомжихой.

Она сказала, что не будет пить джин.

— Было у меня с ним знакомство, знаешь ли, — нервно сказала она. — Больше не хочется.

И мы купили по дороге «Хванчкару».

— Анвар, я же скоро уезжаю в Германию, — сказала она и оглянулась. — Я тебе не говорила?

— Нет… Ничего себе, в Германию!

— Расслабься, — усмехнулась она и оглянулась. — Еду туда на студенческую работу, буду на фабрике пряники в коробку упаковывать.

— Ну заработаешь там.

— Да, я тоже на это надеюсь, потому что я уже столько денег назанимала, что просто страшно. — Она внимательно посмотрела на парня у нашего дома. — Но уже все готово, осталось только фотоаппарат купить.

Она снова посмотрела на парня, и мне показалось, что внутри себя она облегченно вздохнула.

Курица не подгорела, я принес ее на противне из духовки и поставил на «ковер».

Пили: она — вино, я — джин-тоник. Зашел Димка.

— Познакомьтесь. Это девушка, которую я люблю, — сказал я. — А это парень, которого… который…

— Которого я люблю, — засмеялся Димка.

— Ну да, — засмеялся я.

Снова смотрели «Андеграунд».

— Он сейчас скажет: а завтра я угощу тебя обедом в ресторане «Русскому Цара», то есть «Русский царь», — снова переводил Димка.

Она слушала его и смеялась и смотрела на меня. Когда Димка уходил, мы целовались и сидели как ни в чем не бывало, когда он возвращался.

Выпили джин-тоник, выпили две бутылки «Хванчкары». Потом Димка ушел и вернулся с двумя литровыми пакетами какого-то дешевого красного вина.

И все это время я смотрел на нее, чувствовал ее и с наслаждением сознавал, что скоро у нас будет ЭТО, я всю свою твердость окуну в ее мягкость. И от этого хотелось быть добрым. Хотелось длить и отодвигать этот момент. Потом Димка пел: «А я милого узнаю, да по походке»… Прибежал Анатоль. Она испугалась его. Анатоль сидел на корточках у порога, влюблено слушал Димку, косился на Полину и подмигивал мне, когда она не видела.

— Дремлет притихший северный город, синее небо над головой. Что тебе снится, крейсер «Аврора», в час, когда утро встает над Невой… — пел Димка специально для Анатоля.

Потом мы танцевали. Я видел, что Димка хотел танцевать с Полиной, и уступал ему. Он обнимал ее.

И уже ночью я снова позвал всех на пруд и обрадовался, что вспомнил про него. Я надел свой свитер на голое тело, про который знал, что он мне идет. А Полине дал свою куртку. И мне казалось, что ей очень хорошо в ней. Только Полина была такой маленькой в этой куртке. Странно.

Я хотел пнуть этот «Мерседес», но его не было. Потом я спрашивал у всех: «Не скажете, а где здесь хлебный магазин?» Некоторые терялись и пугались, а некоторые начинали объяснять, не видя, что я шучу. Я внимательно слушал, и мне было смешно.

Димка снова пристал к этой девушке в киоске.

— Вот он, вот он, — говорил он, показывая на меня. — Ты знаешь, что он Степной барон?!

Та девушка грубо говорила с ним.

Димка обнимал Полину. Было темно. Они не стали купаться, стояли и жались на холоде, отворачиваясь друг от друга. Он, наверное, мог и поцеловать ее, когда я купался. Мне было тепло, но того счастья уже не было. Я не видел самого себя в этой черной воде. Казалось, что я кричу где-то в стороне от себя. Вода была слишком жидкой, чужеродной и безрадостной.

— Э-эх, ка-ляй-ка маляй-ка, эх, каляйка маляу, — орал я в воде, но счастья не было. Вода щипалась.

Потом вылез и серьезно убеждал всех, что я не пьяный. Хотел обидеться на них. Делал тест на трезвость, закрывая глаза и попадая указательным пальцем на кончик носа. Потом, чтобы окончательно убедить всех, решил стоя натягивать носок, и упал.

Вернулись. Анатоль с другом играл в карты за шифоньером. Пили.

— Это невероятно, как много вы пьете! — сказала она. — Ужас какой-то.

Я заметил, что она нервничает. Даже здесь, в комнате, ей хотелось оглянуться. Димка стал засыпать у нас на полу. Я отвел его. От красного вина у него были черные губы, будто на них запеклась кровь. Наверное, такие же губы были и у меня. Мне так жалко было оставлять его одного, я обнял его и поцеловал, а он отшатнулся, и странно посмотрел. Так и стоял, отстраненно, словно не узнавая, и глядя на что-то пустое между нами. Я ушел.

— Полина, я не могу, пойду, помоюсь после пруда.

— Я сплю уже, на самом деле…