Шрифт:
– А что даст-то, дедко Рёрех?
– А что надо, то и даст, – в горле старого свистело, будто кто-то на дудке наигрывал.
– А что мне надо? – спросил Илья. – Есть у меня всё. Разве вот слава… Да я ее и сам добуду.
– Дурень ты, – прохрипел Рёрех. – Не тебе надо. Ей. Наклонись-ко…
Вцепился жесткими пальцами в льняную макушку Ильи с неожиданной для умирающего силой, забормотал что-то… Колдовское, не иначе.
Илья не испугался. Знал: дедко Рёрех дурного не сделает.
Пальцы разжались. Дед, ослабев, лежал неподвижно. Дудочка посвистывала.
Илья подумал: заснул, ан нет. Единственный глаз умирающего вновь приоткрылся.
– …Там старые боги… – чуть слышно прохрипел Рёрех. – Мокошь… Земля… Тебе… Всё…
Илья подумал: «Бредит». Но все же спросил:
– Почему мне, дедко? Я Христу-Богу кланяюсь. Старые боги – не мои. Вот Перун разве…
– Перун… – повторил старый. – Перун еще послужит… Послужит… А тебе – дастся… Боги… Много… Разные… Земля – одна… Кровью поена… Щедра… Да не всякому… – И неожиданно твердо: – Тебе – даст. Запомни: заплутаешь в мире – на место мое иди. Я помогу.
– А где оно, место твое, дедко? – спросил Илья. – Где курган тебе насыплют?
– Дурной… – Ус Рёреха дернулся. Умирающий силился улыбнуться. – В костях горелых… Дурной… – И снова забормотал непонятное.
Илья наклонился низко – ухом к самым губам, чтобы не упустить ни слова… Уловил только два слова: «Халег Ингварсон»… Вроде бы.
И тут Рёрех заговорил внятно и твердо, будто новая сила в нем открылась:
– Место мое твой отец знает. Попроси – покажет. Скажешь, что я велел… Сила твоя – земля есть… Слава твоя – огнь вечный… вещный…
Глава четвертая. Крещение Руси
Три дня спустя
Конная гридь стеной стояла вокруг капища. Суровая, молчаливая, с опущенными книзу копьями.
Ниже, не смея подходить к воинам, от которых так и веяло угрозой, колыхалась многотысячная толпа. Неестественно тихая. И это притом, что, казалось, сам воздух звенел от напряжения.
А вот звонкие частые веселые удары топоров казались вполне уместными в этот ясный солнечный день. Самое время поработать!
Но только это не избу рубили или лодку. Хирдманы Сигурда, громко переговариваясь по-своему, пускали на щепу то, чему испокон кланялись жители этих мест. Не просто так поручил Владимир это дело именно нурманам. Что для них словенские идолы: Сварог, Стрибог, Мокошь…
Богуслав увидел, как текут слезы по щекам воеводы Путяты. Они никогда не были друзьями, скорей – наоборот. Однако сейчас ему до физической боли стало жалко полянского воеводу, принявшего христианство, но лишь из преданности своему князю.
Тронув коня, он оказался рядом, положил ладонь на стиснутый до белизны кулак.
Путята обернул к нему исказившееся лицо…
– Как же это… – с мукой пробормотал он. – Это ж боги наши… Отцов, дедов, пращуров… Как же их так? Как же дальше-то жить? Значит – ни праздников, ни радостей? Кто теперь благословит поля, женщин? Кто отгонит зло?
– Всё будет хорошо, Путята, – негромко произнес Богуслав. – И земля родить будет, и праздники… Как же – без них?
Тут только Путята понял, с кем говорит, резко выдернул руку и отъехал в сторону. Жалость от природного христианина была ему сейчас – еще большая боль.
Нет, Путята не роптал. Ни на князя, ни на Добрыню, которого держал вместо отца. Он – не противился. Он принял Крест вместе со своим князем. Ну и что? Еще один бог, еще один амулет… Но смотреть, как губят родовых богов, – нестерпимо! Это как видеть, как горит твой дом отчий, слышать, как кричат, сгорая, близкие, родичи…
И ничего не сделать!
Хотелось развернуть коня, сбить, разметать нурманов, встать на защиту… И не один бы встал – многие поднялись бы! Все, в ком течет словенская кровь!
Нельзя. Княжье слово!
Путята не смотрел, но спиной слышал, чуял, как кричат казнимые боги. «За что? – кричат. – Мы же – ваши! Мы же вас хранили! Из века в век…»
Зачем?!
Три дня назад, на пиру, слушал Путята рассказ князя Стемида о том, как казнил нурманских богов нурман Олав, – и весело ему было. Кичливые, наглые нурманы. И боги у них такие же. Наглые, лживые, алчные. Такого нурманского бога топором, да еще нурманским топором – любо! А тут тем же нурманским топором…
Путята поглядел ввысь: всё так же пылает в поднебесье Сварогово Колесо. Не скатится вниз, не спалит огнем кощунов.