— Хорошо.

— Н-да-а, видно, здорово ты его ненавидишь…

— Ненавижу.

— Ты хоть понимаешь, какую цену заплатишь? — серьезно спросил Валерий. — Если жива останешься — тюрьма будет… на долгие годы. Стоит ли свою жизнь губить?

— Ты что, отговаривать меня собрался? Зачем? Тебе же товар продать надо.

— Товар я и так продам… А тебе еще раз говорю: ты хорошая женщина — подумай, потом поздно будет… и страшно…

— Ты прямо как соловей распелся. Лучше поехали.

— Ладно, садись.

Джип переваливался по лесной дороге, потом выехал на шоссе. Полина курила, смотрела перед собой и молчала. Валера покосился на нее, спросил:

— Может, я все-таки за это дело возьмусь?

— Нет. Справлюсь сама.

— Бесплатно, — сказал Валера. — Без следов… и без свидетелей.

— Не надо. Я хочу, чтобы он знал — кто его и за что.

— Н-да-а… — покрутил головой Валера. — Я был уверен, такие женщины давно не водятся. Пожалуй, я бы все-таки на тебе женился.

— А я бы за тебя не пошла.

Он повернул голову и долго смотрел на нее.

— Вперед смотри — в кювет улетим, — сказала Полина.

Джип мчался по шоссе, и впереди уже маячили громады высотных домов-новоделов.

Они остановились у метро. Валера протянул Полине клочок бумаги.

— Больше, думаю, не увидимся. Тут мой телефон. Звони только в случае крайней необходимости. Чем могу — помогу, — медленно говорил Валера, не глядя на нее. — Хотя тебе теперь вряд ли поможешь… Ладно, прощай. Удачи.

— И тебе. — Полина выбралась из джипа, взяла из-под сиденья кожаную спортивную сумку и захлопнула дверцу. Помахала Валере рукой, улыбнулась и неторопливо пошла к метро.

Валера хмурился и смотрел ей вслед.

Войдя в квартиру, Полина сразу же заглянула в детскую. В углу на просторной кровати спал мальчик. Она закрыла дверь и прошла на кухню. Заварила себе чаю и села за стол. Отрезала от батона два ломтя. Пила чай и ела пустой хлеб. Выпила чашку, налила еще. Потом встала, достала из сумки пол-литровую бутылку с мутной белесой жидкостью и осторожно поставила ее на стол. Потрогала пальцем бутылку, потом затянулась сигаретой, выпустила густую струю дыма, подошла к окну и стала смотреть на многоэтажки напротив, на двор с детской площадкой…

…А увидела стены тюремной камеры, выкрашенные в бурый цвет, и мужа, сидящего напротив нее за столом, и на запястьях у него были наручники.

— Лавров Артем с Иваном Саблиным заезжали. Толкачев Юрка — он подполковника получил… — рассказывала Полина.

— Подполковника? — улыбнулся муж. — Молодец мужик — ему же тридцать два всего. Глядишь, к сорока генералом станет.

— Они все говорили, что деньги на операцию соберут.

— Не надо, — перебил муж.

— Но, Саша…

— Никаких денег у них брать не смей, поняла? Мужики сами едва концы с концами сводят… И на хрен нужна эта операция? Кому она когда помогала? Я еще в Ханкале, в госпитале, у мужиков спрашивал — кому-то полегче стало, а кто-то все равно загнулся через несколько месяцев. Перебьемся и без операции, Поля. Ну протяну еще полгода… ну, год… То-то прокурор расстроится — полный срок не досидел, небесная амнистия вышла. А вдруг выживу? Да еще освободят по амнистии — из любой западни всегда есть выход. Живы будем — не помрем. — Он натянуто улыбнулся.

— Не шути так, Саша, не надо… — покачала головой Полина, куря сигарету. — Адвокат сказал, нужно обязательно апелляцию подавать.

— Да не нужно никакой апелляции, Поля. Адвокату лишние деньги сорвать хочется, а где они у нас? И так, небось, все из сберкассы забрала?

— Ну забрала, и что?

— А жить на что будешь?

— Мне без тебя жизни не будет, Саша…

— Выбрось эти мысли из головы, Поля. У нас Витька растет, тебе сейчас о нем думать надо, а ты… Без руки парень, ты что, не думаешь об этом? Не надо, Поля… Ну, не повезло, что поделаешь? Сильно не повезло. В Чечне сколько провоевал — всегда везло, пуля не брала, а тут… на ровном месте, можно сказать… видно, судьба мне такая вышла.

— Какая судьба? Это все майор этот, Пилюгин. Сволочь. Я убью его, гада… — сказала с ненавистью Полина.

— Да я же сам виноват, Поля.

— В чем ты виноват? — вскинула голову Полина. — Что этого гада хотел убить? Да я бы сама его придушила… голыми руками!

— Не надо было к нему ходить… и не пойти не мог — обида всю душу сжигала. Он же, сволочь, нас за людей не считает. Помнишь, он извиняться приходил? Извиняется, а сам улыбается, да еще так брезгливо. Наворовал денег, сука, и в упор нас не видит. Они все такие… богатеи наши… Я тут в камере все думаю, на хера я в этой Чечне уродовался? Кого защищал? Вот приказал бы наш комдив — я бы их лично стрелял, и рука не дрогнула бы…