— Потрясающе! — Он склонился над устройством с увеличительным стеклом в руке. — Первое, что бросается в глаза, — царские знаки. — Он показал два ряда иероглифов один над другим. Оба были заключены в закругленные рамки и слегка напоминали оттиски печатей. Одна, как я заметил, содержала иероглиф царского сокола. — Явный мотив страусиного пера говорит о том, что астрариум принадлежал Нектанебу Второму, — живо продолжал Уоллингтон. — Вторая, предположительно первого владельца, является печатью Рамсеса Третьего. Взгляните на эти иероглифы. Они означают: Ра, могущественный в истине, любимец Амона, правитель Гелиополиса. Разумеется, подделка печатей — распространенная практика. Таким образом фальшивым древностям пытаются придать вид настоящих. Но две печати, кажем прямо, перебор. Однако вернемся к самому устройству. Механический пророк, помогающий управлять судьбой, — вот так можно определить назначение этого артефакта. Хотя, по правде говоря, существование во времена фараонов сложных механизмов вроде астрариума в высшей степени сомнительно. Астрология считалась в Египте священной наукой — в нее не допускали непосвященных. Следовательно, все, что мы знаем о ней сегодня, — только догадки, умозаключения, выстроенные на основе систем верований современных культур. К сожалению, иных точек отсчета у нас нет.

— Значит, открытия совершают тогда, когда удается расстаться со своим неверием, — пошутил я.

— Для одних это проще, для других труднее — все зависит от степени духовности. Но не забывайте, что Нектанеб Второй, как и его последователи, безоговорочно верил в свою мистическую силу. В его время и еще в бытность нескольких последующих поколений этого фараона считали величайшим из всех живших магов и астрологов. Разумеется, его таинственное исчезновение еще больше подогрело фантазии. Некоторые утверждают, что Нектанеб жив по сей день.

Я был удивлен, не услышав на этот раз в голосе Уоллингтона ни капли иронии.

Он улыбнулся, словно стараясь успокоить, и добавил:

— Если, конечно, верить в миф о бессмертии. Трудно себе представить, на что только не пускалось человечество в поисках вечной жизни. Между двенадцатым и семнадцатым веками процветали целые индустрии по экспорту мумий — европейцы верили: если пить отвар, содержащий приготовленный из мумий порошок, то удастся прожить дольше. Дело оказалось настолько прибыльным, что египтяне стали отправлять в Европу недавно высушенные трупы. — Уоллингтон брезгливо ухмыльнулся. — Даже сегодня американские туристы тратят большие деньги, подкупая охрану, чтобы им разрешили переночевать в пирамидах. Им кажется — это продлит их жизни. Вот и астрариум — машина, способная управлять судьбой, — также может даровать бессмертие. В Древнем Египте эту мысль сочли бы вполне разумной.

Поведение Уоллингтона странным образом изменилось — появилась холодность, скрывающая что-то иное, скорее всего надменность. Я почти начал подозревать, что под маской напускной эксцентричности он прячет свое истинное лицо.

— Я и раньше слышал о существовании астрариума. В кругу некоторых археологов, а не только для вашей жены, он превратился во что-то вроде Святого Грааля. — Уоллингтон подошел к шкафу и, порывшись, достал рукописный документ. — Вот письмо, датированное тысяча семьсот девяносто девятым годом, которое было отправлено из Александрии Наполеону Соннини де Манонкуром. В нем сказано, что хотя автору не удалось отыскать небесный ящик Рамсеса/Нектанеба, зато повезло найти фрагмент каменной дощечки с текстом, которая, по его мнению, имеет огромную религиозную и магическую ценность. Как вы можете заметить, письмо было завещано Британскому музею коптским египтологом и мистиком Ахмосом Кафре.

Я понял, что это то самое письмо, которое Изабелла много лет назад видела на Гоа. Заинтересованный, хотел рассмотреть витиеватый почерк француза, но Хью Уоллингтон быстро убрал документ обратно в шкаф.

— Значит, Ахмос Кафре пользуется авторитетом? — Я старался говорить так, чтобы в моих словах нельзя было почувствовать особенной заинтересованности.

— Как египтолог он безукоризнен. Что же до других его воззрений, то я не тот человек, который может судить. Однако доказано, что письмо подлинное.

— Как оно попало в музей?

— Кафре завещал нам свое имущество и труды. Не все было в равной степени ценно. Но вот что интересно, он сообщил музею, когда следует ждать поступлений. — Уоллингтон сделал паузу — видимо, для того чтобы произвести эффект. — Другими словами, с точностью до часа предсказал момент своей смерти. Удивительно!

Я нахмурился, ощутив в голосе собеседника злорадное ликование и вместе с тем почувствовав болезненный укол.

Уоллингтон надел белые хлопчатобумажные перчатки и поднял астрариум, чтобы осмотреть его снизу.

— Мне всегда забавно изучать работу мошенников.

— Мошенников? — Я моментально вернулся к реальности.

— Да. Неприятно вам говорить, но это скорее всего подделка — вероятно, семнадцатого века. Думаю, что астрариум сконструировали для коллекции обманок какого-нибудь алхимика, чтобы завлекать клиентов. Ему очень пришлась бы ко двору вещь, которую могли связывать с Нектанебом Вторым, великим египетским фараоном-магом.

Я смотрел на него и понимал, что он лжет. Весь вопрос был зачем.

— Я был рядом, когда жена извлекала его с морского дна. — Мне было трудно скрыть, что его высокомерие меня раздражает. На мой резкий тон из-за стеклянной перегородки подняли головы другие музейные работники.

— Простите, что разочаровываю вас, но я не сказал, что эта подделка дешевая. И к тому же, как я заметил, смешно надеяться, что сложное устройство времен фараонов могло дойти до нас в таком идеальном состоянии.

Уоллингтон говорил назидательно, и это еще больше убедило меня, что артефакт подлинный. Следовательно, он хотел завладеть астрариумом. Но к чему эта неуклюжая ложь? Даже если бы он сумел убедить меня, что вещь ничего не стоит, я бы все равно не оставил астрариум ему.