Шрифт:
— Наводненія, отсутствіе порта, тифы и вся эта нищета и уродства — мн до этого нтъ никакого дла, — угрюмо проговорила Соня. — Ни малйшаго!
— Это легко понять, — усмхнулся Яковъ, — потому что наводненіе еврейскіе дома вдь обходитъ, и тифъ и лихорадки тоже вдь въ нихъ не проникаютъ… Что за ребячество, Соня! — повысилъ онъ голосъ. — Разв ты и въ самомъ дл не видишь связи между этой общей неурядицей и положеніемъ нашего народа?
— Очень ясно вижу. Но я вижу и то, что когда вся неурядица исчезнетъ, и сдлается въ Россіи рай земной, намъ все таки будетъ здсь скверно.
Въ выраженіяхъ горячихъ и торопливыхъ Соня стала развивать свою мысль. Другіе народы никогда не сживутся съ евреями, — это доказано цлымъ рядомъ вковъ. Евреи много длали для націй, среди которыхъ жили, двигали впередъ науку, искусство, совершенствовали формы общественной жизни, были всегда первыми въ рядахъ борцовъ за свободу, отдавали всю свою энергію, свои силы и дарованія, и жизнь, и за все это имъ платили потомъ жестокостями, кровавыми расправами, презрніемъ и гнетомъ. Евреи везд были паріями, и теперь они тоже паріи, — даже въ самыхъ передовыхъ странахъ, даже тамъ, гд они пользуются всми политическими правами. И такъ оно будетъ всегда, всегда… И выходъ поэтому ясенъ: домой, къ себ. И не жить больше среди чужихъ, и для чужихъ не работать.
— Все это пустое, — сказалъ Яковъ.
И онъ сталъ разбивать доводы сестры.
Онъ расходился съ Соней во всемъ. По его мннію, между христіаниномъ-рабочимъ и евреемъ-рабочимъ больше общаго, чмъ между евреемъ-рабочимъ и евреемъ-банкиромъ. Раздляютъ людей не принадлежность ихъ къ той или иной религіи или національности, а классовыя перегородки. Если даже предположить, что евреямъ удалось бы создать свое государство, то и въ этомъ своемъ углу власть и сила, и вс богатства захвачены были бы кучкой патриціевъ, а народъ томился бы въ рабств. Феодалъ еврей нисколько не лучше феодала иныхъ національностей. Все дло въ классовыхъ перегородкахъ. Когда эти перегородки будутъ снесены — вс люди объединятся въ одну семью, не будетъ ни паріевъ, ни патриціевъ, и евреи сравнятся со всми.
— Вздоръ!.. — перебивала брата Соня, — ты говоришь чистйшій вздоръ. Я сейчасъ теб это докажу.
Споръ разгорался, ожесточался.
И уже перешли спорщики на личности, и осыпали другъ друга колкостями, обвиненіями, укорами. Соня упрекала брата въ черствости, въ легкомысліи, въ шаблонномъ мышленіи, въ томъ, что онъ «нахватался жалкихъ идеекъ», которыя не сумлъ даже переварить. Яковъ обвинялъ сестру въ узости, въ чудовищномъ невжеств, въ «кугельномъ патріотизм», отъ котораго просто тошнитъ.
IV
«Экспресный поздъ», тмъ временемъ, перехалъ черезъ мостъ, — жалкое ветхое сооруженіе, которое трепетно колыхалось и стонало подъ колесами подводы. Оно стонало такъ жалобно и громко, что становилось жутко, и начинало казаться, будто дешь по живому, страдающему тлу… За мостомъ лежали кладбища русское и еврейское. И посл смерти люди чуждались другъ друга, уходили въ разныя стороны и огораживались длинными каменными заборами…
На русскомъ кладбищ были деревья, пестрли внки и цвты, кресты стояли высокіе, свтлые. Чувствовалась какая-то ласковая уютность, какая-то особенная задумчивая прелесть. Тихо было здсь и грустно, и хорошо, смиреніемъ наполнялась душа, и такъ хотлось жалости, милосердія, прощенія… А по другую сторону оврага, гд хоронили евреевъ, не было и признаковъ растительности, и все тамъ было сурово и страшно. Въ испуганную толпу сбились тяжелыя надмогильныя плиты, и чернымъ ужасомъ вяло и отъ нихъ, и отъ лежавшаго спереди еще незанятаго пространства… Изъ глубины, зигзагами пробиваясь межъ мрачныхъ камней, шелъ глухой и мучительный стонъ, онъ вырывался на свободное мсто, выпрямлялся здсь, протягивался, и долго трепеталъ, пугающій и непонятный… Можетъ быть, рыдали дти надъ отцовской могилой, можетъ-быть, мать убивалась надъ трупомъ первенца, можетъ быть, плакали сами камни — нмые свидтели неизбывной человческой боли…
Начался и городъ.
Показались наполовину поглощенные землей уродливые домишки, изъязвленные желтыми пятнами кизяка и черными нашлепками грязи; потянулись канавы, полныя темной жижи и обросшія по краямъ игловидными колючками. Изъ канавъ шелъ удушливый смрадъ, онъ смшивался съ горькимъ запахомъ копоти отъ случившагося наканун огромнаго пожара, и отъ этого трудно было дышать. У канавъ и посреди улицы, въ пыли, возились еврейскія дти, полунагія, босыя, и лица у всхъ были болзненныя, зеленыя, а у нкоторыхъ покрыты чирьями. На перекрестк двухъ улицъ, у обгорлой бани, съ блаженной улыбкой на отвислыхъ губахъ, стоялъ паренекъ, лтъ шестнадцати, въ одной рубах, а дти съ радостнымъ визгомъ задирали ему рубаху и плевали на голое тло. Паренекъ былъ полоумный, онъ не противился дтямъ и тихо хихикалъ. Временами онъ вскидывалъ къ небу свои тусклые, большіе глаза и точно искалъ тамъ кого-то. Но никого не было въ чуждомъ неб, и полоумный переводилъ глаза на мучившихъ его дтей и начиналъ тихо и быстро бормотать…
— Шлемка, Шлемка, отгони отъ меня собаку, — кашляя и задыхаясь, всхлипывала сидвшая на завалинк парализованная женщина. — Шлемка, отчего же ты не идешь?
Шлемка не являлся, а собака, тощая, съ облзлымъ бокомъ, съ кровью на морд, не торопясь и тихо рыча, со всхъ сторонъ обнюхивала неподвижнаго человка и тыкала въ него окровавленной мордой…
Вс люди, которые встрчались на улиц, были жалкіе и хилые, и лица у нихъ были блдныя, удрученныя и какія-то встревоженныя. Точно производили гд-то далеко, въ невдомомъ краю, сортировку, отбирали всхъ сильныхъ, цвтущихъ и довольныхъ и оставляли на мст, а все, что было больного, искалченнаго, изнуреннаго, отсылали сюда. И оттого скорбью и уныніемъ вяло здсь отъ всего, — и отъ жалкихъ лачугъ, темныхъ, полуразрушенныхъ, и отъ черной земли, изъязвленной зловонными лужами, и отъ самого неба, затянутаго мутною, грязно-желтою тучей… Вся улица, весь околотокъ, весь почти городокъ былъ царствомъ великой нужды, и боли, и муки, и горестныхъ вздоховъ, и неизбывныхъ, бездонныхъ страданій…
Соня продолжала говорить и горячиться, но вниманіе Якова отвлечено было къ другому, и онъ не возражалъ сестр, да почти и не слушалъ ея. Глаза его, выражавшіе печаль и затаенную боль, тихо блуждали по сторонамъ…
Въ этомъ городк Яковъ родился, здсь онъ выросъ, онъ зналъ чуть не всхъ его жителей, зналъ въ подробностяхъ ихъ тяжелую, горькую жизнь.
Самъ сытый и здоровый, еще мальчуганомъ, онъ ужасался тяжести этой жизни, и она вызывала въ немъ и напряженныя думы, и мятежныя чувства. Онъ, страдая, на кого-то негодовалъ, кого-то яростно проклиналъ, угрожалъ кому-то, злобно и гнвно, и сулилъ жестокую месть и расправу… Онъ ршилъ вс силы свои отдавать на то, чтобы исправить, перестроить и обновить эту страшную жизнь. Но что надо длать — онъ не зналъ. Онъ учился. Ученіе не шло ему въ голову. И сидя за уроками, а поздне за лекціями, онъ все время томился и думалъ, что длаетъ не то, что нужно… Университетъ пришлось ему оставить съ перваго же курса, и это не только не опечалило его, а, наоборотъ, обрадовало: онъ сталъ свободнымъ и могъ приступить къ дятельности «самой нужной». Но скоро онъ сказалъ себ, что въ сущности не знаетъ все-таки, какая она, эта «самая нужная дятельность». Онъ присматривался, вдумывался, читалъ — и все боялся, у сомнвался… Одно время онъ тоже увлекался сіонизмомъ, — собиралъ «шекеля», организовалъ кружокъ, читалъ въ немъ рефераты, агитировалъ всячески, — но длалъ это какъ-то нершительно, вяло, безъ должнаго увлеченія, а порою даже съ чувствомъ недоумнія и досады; и уже думалъ онъ, что такова несчастная особенность его темперамента — всегда колебаться и ощупывать, и пугался онъ этого, и негодовалъ на это, и страдалъ отъ этого сильно…