Неожиданно она наклонилась и поцеловала стопу. Кейт подвинулась, чтобы высвободить ногу из ее горячих ладоней.

— Что вы делаете?! — воскликнула она возмущенно, придя в замешательство.

— Целую, золотце мое. Разве это не по-человечески? Наш инстинкт говорит целовать то, чем мы восторгаемся. Фрейд объясняет это облагороженным желанием съесть. Возможно. Я видела детей, целующих фрукты и цветы, пожилого человека, который целовал свой севрский фарфор… Кейт, я совсем не нравлюсь вам?

Опершись подбородком о колено Кейт, она смотрела ей прямо в глаза.

Кейт смущенно улыбнулась.

— Я думаю, что вы должны нравиться всем.

— А вам?

— Очень.

— Но иногда я не могу избавиться от мысли, что вызываю у вас чувство отвращения, брезгливости.

— Ну что вы! — запротестовала Кейт.

— Например, минуту назад, когда я коснулась губами вашей стопы, или когда целую вас в губы…

— Это совершенно иное. Если быть откровенной, то это мне кажется неестественным и поэтому неприятно.

— Неестественно? А что же может быть более естественным, чем влечение к красоте? Дорогая моя Кейт, признайтесь честно, вам иногда не хотелось поцеловать меня?.. Поцеловать так, как мужчину?

Кейт вся вспыхнула.

— Никогда, — ответила она решительно.

— Жаль, очень жаль, Кейт, — в голосе пани Иоланты слышались грустные нотки. — Вы не созданы для них, для мужчин. Они никогда не сумеют ни оценить, ни понять, ни почувствовать вас. Я знаю их и знаю очень хорошо. У меня тоже был муж. Люди не могли понять, почему я разошлась с ним. Когда я говорила, что узнала его, они широко открывали глаза. Люди не понимают, что для нас, для женщин, узнать мужчину, узнать до глубины равносильно стать равнодушным. А вы узнали Гого. Я никогда не верила, что вы любите его. Сколько же я их знала! У меня было много любовников, и после каждого не осталось ничего. Часто стыд перед самой собой, чаще разочарование, а в лучшем случае безразличие. И вот я встретила вас, пани Кейт. Боже мой, ведь вы должны были догадаться, почему я так долго работаю над этим портретом: я познавала вас. И чем больше мне становилось известно, тем отчетливее понимала, что только в вас я могу найти то, что столько лет так лихорадочно искала. О, Кейт, не думайте, что я не вижу ваших недостатков. Слишком внимательно я изучала вас, чтобы не открыть их. Вы тщеславны, и очень. Вам нравится, чтобы перед вами преклонялись, в том числе и я. Сколько раз я делала вид, что отдаляюсь от вас, что вы мне безразличны, и вы предпринимали все, чтобы вернуть обожание к себе. Не возражайте, пожалуйста.

— По правде говоря… — начала Кейт, но Иоланта перебила ее:

— Не надо возражать. Красноречивее слов говорит ваш румянец на щеках. Да, вы тщеславны и ревнивы и не терпите, если в вашем присутствии кто-нибудь интересуется другой женщиной. Вы стараетесь это скрыть, возможно, вам удается, но только по отношению к мужчинам, а меня провести трудно. Есть у вас еще одна, более худшая черта: жестокость… холодная, бесстрастная жестокость. Если бы вы оказались на одном из престолов Средневековья, ваши подданные трепетали бы от страха перед вами. С улыбкой вы посылали бы сотни людей на смерть или подвергали моральным пыткам, жонглируя своими доброжелательностью и немилостью.

Кейт пыталась улыбнуться.

— Ну, это уже из области настоящей фантазии художника.

— Нет, нет, — возразила Иоланта, — это вы.

— И в чем же вы подметили мою мнимую жестокость?

— О, в тысячах мелочей.

— Назовите хотя бы одну. Вы видели, чтобы я кого-нибудь била или отрывала крылышки мухам?

— Я видела худшее, завуалированное видимостью доброты или великодушия, например ваше отношение к мужу.

— К Гого? — болезненно и с иронией усмехнулась Кейт.

Иоланта покачала головой.

— Вы не думайте, что я собираюсь защищать его. Мне ведь известно, что он никчемный и не всегда корректен по отношению к вам, но вы же не сомневаетесь, что он любит вас?

— Не сомневаюсь, — ответила Кейт.

— А ведь вы издеваетесь над ним посерьезнее, чем он над вами. Я прекрасно это вижу.

Кейт подвинулась и попыталась встать, но Иоланта задержала ее.

— Не обижайтесь на меня, вы знаете, почему я говорю это.

— Не знаю, — холодно ответила Кейт. — И не обижаете вы меня. Но то, о чем вы говорите, представляется для меня чем-то обидным и несправедливым.

— Кейт, дорогая моя Кейт, — снова заговорила Иоланта, — я не отрицаю, что вы, может быть, сами не осознаете, что в вашем характере присутствует жестокость. Не обязательно нужно сдирать кожу живьем или загонять занозы под ногти. Иногда достаточно молчать, и это тоже может быть жестоким. А теперь о Гого. Я последняя из тех, кто мог бы стать на его сторону или кто имел бы малейшее в этом направлении желание. Лично я никогда не обратила бы на него внимания и не могу понять, почему вы выбрали его себе в мужья. Кейт, признайтесь, вы сможете все простить ему? Я убеждена, что нет, я убеждена, что по отношению к нему вы не сумеете найти и толики снисходительности.

— Если бы это и было так, как вы говорите, — ответила Кейт, — будь то по отношению к моему мужу или к кому-то другому, жестокостью можно было бы назвать только отсутствие понимания, а я никогда…

— О да! — прервала пани Иоланта. — Вы никогда не показываете своего неодобрения, но тот кто-то чувствует его и именно в этом видит мучительное оскорбление, жестокую пытку. Кейт, золотце мое, ведь вы знаете, что я не хочу обидеть вас, но, задумавшись, вы согласитесь, что я права.