– Почему это он верен делу Ленина, если у нас сейчас не Ленин, и верным надо быть делу великого и мудрого Сталина?!

Еременко кряхтел – от боли в ране и переживаний:

– Может, отпустить его ко всем псам, чтобы не вонял тут?

– Куда? – спросил Хрущев. – Такого отпусти, так он тебе завтра же будет в кабинете Хозяина и навоняет еще больше. Да так накапает на нас обоих, что вовек не отмоемся. Такое на нас напортачит, потом не отбрыкаешься… Ведь он сдал немцам Воронеж, а теперь отпусти его – сразу бочку на нас покатит.

После очередной бомбежки Голиков совсем обезумел от страха, убивался, плакал перед Хрущевым, говорил:

– Можно, я на другой берег Волги отъеду? Ведь дураком надо быть, чтобы не понять: завтра нас живьем немец сожрет. А я бы для вас новый командный пункт приготовил… на другом берегу. И фанеры бы достал, чтобы стенки обить.

– Филипп Иваныч, да очумел ты, что ли?.. За Волгой земли для нас нет и не будет. С нас же голову снимут, если Сталинград оставим. Ты соображаешь сам-то, о чем говоришь…

(«Ни шагу назад!» – гласил сталинский приказ № 227, и, согласно этому приказу, расстреливали отступивших командиров, тысячами гнали рядовых на верную гибель – в штрафбаты, а вот Филипп Иванович после очередной бомбежки драпанул в Москву и там, как и предвидел Хрущев, стал доносы писать на всех, кто в Сталинграде остался, и Сталин Голикову поверил, а честным людям потом еще пришлось оправдываться – вот такие генералы тоже были в нашей армии… Забудем о них!)

………………………………………………………………………………………

………………………………………………………………………………………

………………………………………………………………………………………

Валентин Саввич написал эту фразу и поставил точку. Было раннее утро. Часы показывали 4.30.

Накануне вечером он был на подъеме. Воодушевленно, с восторгом делился ближайшими планами:

– Все здорово. Осталось написать о Дьеппе, о Черчилле, в заключение – о 23 августа… И… всё! Вот только хочу посоветоваться – может, сделать паузу? Не терпится написать «Когда короли были молоды»…

И Валентин Саввич почти на одном дыхании рассказал мне свой новый роман о любимом им времени. И передо мной ожили Елизавета Петровна, Фридрих Великий, молодой Ломоносов.

– Хотя и «Сталинград» в целом готов, – продолжал он, – есть все материалы ко второму тому, я уже знаю, когда и что говорил любой из героев. Вот «почасовик» (так Валентин Саввич называл составленный им рабочий хронологический план – календарь событий).

В этот вечер я еще раз убедилась: «Начинать лучше с конца» – это не дань моде, не просто оригинальный прием, не поза, это – позиция писателя-гражданина, начинающего писать произведение, только отчетливо представляя его до самого конца.

Как редки и коротки были эти незабываемые вечера! Я работала днем, он – ночью. О каждом прожитом «дне» (для нас – ночи) он сообщал утренней запиской. Тысячи записок; в них – судьба и жизнь, в них – муки творчества и радость побед, в них – биографии автора и героев его произведений.

Последнюю привожу дословно:

«04 ч 35 мин. Закончил главу. Вылез на 223 стр. Еще 19-я глава (проходная) и ДВЕ главы целиком о 23 августа.

После чего – «от автора» и все!

Чувствую себя хорошо.

Настроение бодрое.

5.10 – лягу.

6.10 – встал».

Как говорится, комментарии излишни. В этот день сердце Валентина Саввича остановилось.

На столе остались десятки книг о Сталинграде с многочисленными закладками и пометками и несколько рукописных листов – материалы к главам о 23 августа.

Как они должны были быть скомпонованы и обработаны гением автора? Этого не может теперь сказать никто.

Прилагаю их в той последовательности, как они лежали возле пишущей машинки.

Антонина ПИКУЛЬ

Накануне 23 августа:

Переправа. Заслон зениток.

Паулюс.

– Мне ваше лицо знакомо, – сказал Паулюс, – но я никак не могу вспомнить, где я вас, капитан, видел.

– Борис фон Нейдгардт, – назвался капитан. – Я имел честь лететь с вами в одном самолете на фронт, когда после Рейхенау вы приняли Шестую армию.