— Скажи мне, кто сейчас император в Римской империи?

— Конечно, ты, Гай Цезарь Август. Уже полгода.

Узкие губы растянулись в торжествующей улыбке.

— Я же говорил им. Значит, я был прав! А что с Тиберием Цезарем?

— Твой приемный сын жив и здоров.

— Что он делает? Где он?

— Я не знаю, император. Позвать преторианцев или ты хочешь видеть кого-то из друзей?

— Где Друзилла?

— Она провела двадцать часов у твоей постели и сейчас спит.

— Хорошо, хорошо. Скажи мне, врач, я поправлюсь?

Тот успокаивающе улыбнулся:

— Конечно, император. Но болезнь тяжелая и еще какое-то время ты проведешь в постели.

— Моя голова, — снова начал жаловаться Калигула.

Врач схватил серебряный стаканчик, накапал жидкость из склянки, разбавил вином и поднес к губам Калигулы.

Тот почувствовал, как боль постепенно отступает, а тело становится невесомым. В голове пронеслись последние ясные мысли: «Сны посылают нам боги, и Юпитер хотел мне, его земному посланнику, подать знак, предупредить — о Тиберии Цезаре, приемном сыне, и, если я умру, моем преемнике. Но я не умру!»

— Я не умру! — громко сказал. Калигула, повернулся на бок и уснул.

— Елена меня обманула, — простонал Сабин и посмотрел на дядю глазами полными упрека, будто тот был виноват в поступке Елены.

Оба сидели на тенистой лавочке в большом саду, который примыкал к гостинице и тянулся до самого театра.

— Елена хотела облегчить тебе разлуку, сын мой, — попытался утешить его Кальвий. — Она помолвлена, несет обязательства перед родителями и поэтому…

— Сбежала! — перебил его Сабин. — Сбежала, трусливый бесчестный солдат перед лицом врага.

Кальвий улыбнулся:

— Сравнение неудачное. Ты, в конце концов, не враг Елены.

— Но я был нарушителем спокойствия, который поставил под вопрос ее прекрасные планы о будущем. Помолвлены с детства, родители — друзья, отцы занимаются общим делом… Так брак превращается в торговую сделку! То, что Елена согласна стать ее частью, я не могу понять. Просто не могу! Она плакала, когда мы прощались, значит, я ей не безразличен.

— Определенно нет, — согласился Кальвий. — Но она ставит выше обязанности по отношению к семье, и это не кажется мне ни трусостью, ни бесчестием.

В Риме детям тоже часто приходится подчиняться воле родителей; не у всех же такие уступчивые отцы, как у тебя.

Сабин пожал плечами:

— Все случилось так, как случилось. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Твое лечение давно закончилось, дядя Кальвий. Когда мы плывем обратно?

— В конце августа. Я узнал, на корабле есть два свободных места.

— Хорошо, хорошо, — рассеянно сказал Сабин и снова вернулся к больной теме. — Но я не приму это так просто! Тут она меня недооценила!

— Что ты хочешь делать? — насторожился Кальвий.

— Еще не знаю. Может быть, пойду в армию, а потом в голову что-нибудь придет.

— Ты мог бы заняться делом своего отца.

— Вести прекрасные беседы с поэтами? Нет и еще раз нет! На это я сейчас не способен. Может быть, позже. Пожалуйста, пойми меня, дядя Кальвий, я должен с этим справиться по-своему.

— Понимаю, Сабин. А я избавился от своих головных болей. Хочешь узнать как?

Сабин кивнул.

— Меня давно интересовало, что делают жрецы с больными. Никто не рассказывает подробностей.

— Потому что этого нельзя делать, чтобы не рассердить богов. Правда, от жрецов никто не слышал категорических запретов, но большинство предпочитает не болтать. А я тебе расскажу. Итак, слушай: после свершения обрядов очищения и жертвоприношения жрец назначает время для беседы. Я должен был ждать два дня. Утром третьего дня меня принял жрец Асклепия. Он задавал вопросы, но сам говорил мало. Он внимательно слушал мой рассказ, делал пометки, но, казалось, болезнь моя его не интересовала. Жрец только кивнул, когда я сказал, что страдаю бессонницей и сильными головными болями. Он спрашивал о моем детстве, родителях и закончил разговор, когда узнал о смерти моей жены и сына. Что было потом, он не хотел знать. Следующие дни я провел с другими больными. Мы выполняли простые гимнастические упражнения, а между ними слушали мифы об Асклепии или старые священные песни, которые пел хор. Не надо быть верующим человеком, чтобы постепенно впасть в странное полусонное состояние оторванности от действительности. Все обычные заботы отступают все дальше и дальше, абсурдные мысли кажутся логичными, а логичные, наоборот, абсурдными.

— Я с трудом могу это себе представить, — заметил Сабин.

— Но так было. Сейчас, когда прошло время и я оглядываюсь назад, мне кажется это не менее странным, чем тебе. Жрецы, вероятно, внимательно за нами наблюдали, поскольку временами некоторые больные исчезали и появлялись другие. Так и мне велели через девять или десять дней — не могу сказать точно, потому что потерял тогда ощущение времени, — приготовиться к лечебному сну. Целый день я должен был поститься, и только к вечеру мы получили в Адитоне — длинном зале для отдыха на северной стороне храма — по куску хлеба и кубку питья. Причем напиток лишь частично напоминал вино, он был разбавлен какими-то лекарствами.