— Если не выпить чего-нибудь, вдвоем в рёкане мне как-то не по себе, — позднее признался мне Рэй. После ужина, облачившись в юката, мы вышли на прогулку. На горной дорожке было темно. Наши гэта гулко стучали об асфальт. Изо рта Рэя пахло спиртным.

До Рэя у меня были мужчины, все они обычно во время свиданий вели себя шумно, изо всех сил стараясь развлечь меня. Но находясь рядом с Рэем, я чувствовала, как вокруг остывает воздух. Нечто поглощало лишние звуки и исходящее от тел тепло. Оживление пропадало так же, как и желание согреться. Это еще сильнее влекло меня к Рэю.

В Хаконэ мы оказались в самом начале лета. Ночью в Хаконэ, когда только забрезжил рассвет, Рэй стремительно овладел мной. В тот утренний час наша страсть была глубже, чем во время вечерних соитий. Утром, рассчитываясь за конторкой, я вдруг вспомнила сплетение наших тел на рассвете, и по телу вновь прокатилась влажная истома. В тот год цую [6] затянулись. Мы шагали рядом под одним зонтом, укрывшись от моросящего дождика. Проходя мимо сувенирного магазина, я заметила выставленные на его стеклянной витрине ряды куколок, которые могли помещаться одна в другой. Сделанные по принципу русской матрешки, целых семь фигурок были выстроены по росту, от большой до самой маленькой.

— Какие хорошенькие! — не удержалась я.

— Купить тебе? — спросил Рэй. Я растерялась, медля с ответом, тогда он молча снял игрушки с полки и понёс к кассе. Расплатившись, он сунул сверток мне в сумку.

— Впервые я купил что-то женщине, — промолвил Рэй, сидя в купе «Романтика» по дороге домой.

— В первый раз ты купил вот это? — удивилась я и, смеясь, принялась одну за другой выставлять куколки на подоконник, раздвигая их туловища посередине и извлекая на свет очередную фигурку, скрытую внутри. Оказавшаяся в самой сердцевине малюсенькая куколка была величиной с одноиеновую монетку. Щелкая ногтем, Рэй по одной сшиб лишенные содержимого, полые внутри фигурки. Все они издавали один и тот же неясный глухой звук.

— Первый раз мне не хотелось сбежать со свидания, — проговорил Рэй в толчее на Синдзюку, где мы сошли с поезда.

— Сбежать? — засмеялась я и подняла глаза на Рэя. На его лице, мелькнув, тут же исчезла улыбка и легла хмурая тень.

День был еще в самом разгаре, и мы, не готовые расстаться, зашли посидеть в закусочной, где подают якитори, в переулке. Заказав по большой кружке пива, мы, дождавшись, наконец, конца дня, облегченно вздохнули. И в ту ночь я не вернулась домой, тогда я в первый раз осталась у Рэя. Уже на пороге ночи, не медля долго, я сразу впустила его глубоко в себя. Моё тело уже привыкло к Рэю. А потом я затихла в его объятиях, забывшись глубоким сном.

— Пахнет канавой, — заметила мама.

— Но здесь в округе канавы уже вроде бы нет, — ответила я. Раньше, когда я была маленькой, по обеим сторонам дороги, где я обычно играла в мяч, тянулась канава, куда постоянно скатывался мой мячик. Тогда я вылавливала его из неспешно журчавшей сточной воды и сушила мяч, шоркая мокрым боком о дорогу. Потом канаву засыпали землей, и зловоние прекратилось.

— Всё-таки пахнет сыростью.

— Может, несёт ветром с реки? — предположила я. Мама зажмурила глаза и сделала глубокий вдох.

— Река? Она же в соседнем городе, неужели оттуда?

— Если так подумать, вот уже несколько лет здесь нет летних дождей. В последнее время вместо цую, которым сейчас самый сезон, куда чаще льют, как там их называют, натанэдзую, затяжные дожди весной, — продолжала бормотать мама. Я тоже втянула носом воздух. Волнами доносился запах воды. Так пахнет жаркий солнечный день после череды дождей. «Карацую [7] . Натанэдзую», — произнесла я мысленно. Ощущение пропитанного влагой тела ранним летом из года в год становилось всё слабее и слабее. С тех пор, как я стала время от времени ночевать у Рэя, это чувство, возникающее обычно на исходе сезона цую, начало преследовать меня постоянно. Влага вытекала из меня наружу, сколько бы я не старалась ее унять. Моё тело продолжало сочиться ею, даже после того как я вышла замуж и родила Момо. Влагу выделял не только темный и мягкий орган, но я ощущала, как она выходит с внутренней стороны глазного яблока. Каждый раз, вдыхая запах раннего лета, я чувствовала, как почва начинает уходить из-под ног. Даже сейчас.

Я еще раз внимательно перечитала дневник. Сложенный в несколько раз листок с записью «Манадзуру» лежал между последними страницами. Ничего нового. Там не было написано ровным счетом ничего больше, кроме того, что я уже обнаружила, изучая дневник в прошлые разы. Ничего большего я не могла прочесть.

Сама я не помнила, как призналась Рэю, что забеременела. Но в его дневнике это событие было записано: «Ребёнок. Срок — апрель следующего года, — сообщила Кэй с лицом, как у рыбы» — необычно для Рэя, в этой записи мелькнуло что-то вроде личного впечатления от происходящего.

Что это ещё за лицо «как у рыбы» — в первый раз читая дневник, даже будучи поглощенной поисками улик, объясняющих исчезновение Рэя, я невольно улыбнулась в этом месте.

Меня мучил токсикоз. Не прошло и двух недель с того момента, когда могло произойти оплодотворение моих яйцеклеток, как меня стало сильно мутить. Обычно, сам факт зачатия определяется немного позже. Я явственно ощущала внутри себя инородное тело. При этом, я не придавала понятию «инородное тело» серьезного значения, моё отношение к нему можно было выразить словами: «так, что-то попало».