— Вода, Гавхар, вода! Ты слышишь? Иди, послушай! Капает!..

Гавхар склонилась над колодцем и жадно всматривалась в звенящую глубину.

— Как часто капает… Будто что-то живое там… Как же мы ее достанем? Наверное, здесь глубоко, да?

— Попробую спуститься.

Стенки колодца оказались плотными. После недолгих поисков я обнаружил углубления в них, куда можно было поставить ногу… Колодец был неглубокий, в полтора моих роста, и в полутьме на дне я увидел посудину, полную до краев: с наклонного желоба, спускавшегося от стены, в нее бежала по капле вода… Я осторожно поднял посудину: чугунный котелок. О, какая вкусная, какая холодная была в нем вода. Я мысленно благословил неведомого нашего спасителя, того, кто нашел источник и вырыл колодец… Второй глоток был еще слаще первого — каждая моя жилка отозвалась на него, исчезло мутное безразличие, голова стала ясной… Третьего глотка я не сделал — подал котелок наверх, Гавхар.

Она приняла котелок и тут же жадно стала пить… Я мучительно хотел глотнуть еще, но увидел, как дрожат ее руки, и жалость сдавила горло. Я отвернулся, не стал смотреть, как она пьет, и сказал только:

— Осторожнее. Не пролей…

Она поставила котелок на песок, передохнула и снова стала пить. Потом отдала воду мне.

И вот снова капли стучат о пустое дно котелка, а я поднялся из колодца к Гавхар и вижу наконец ее счастливую улыбку… Лицо бледное и осунувшееся, но в глазах — свет.

— Отдохнем здесь, Бекджан, хорошо? А быстро котелок наполнится?

— Быстро. Слышишь, как шлепает, — значит, на дне уже есть вода.

— Хорошо бы умыться, а, Бекджан?

— Потерпи, скоро будет тебе полный котелок.

— Я готова ждать без конца… никуда не уйду от воды! Как хорошо здесь, правда, Бекджан?

Пока мы умывались, пока снова наполнялся котелок, пока мы пили и снова и снова наслаждались ледяной колодезной водой, прошло время, и над пустыней сгустились сумерки, загорелись на фиолетовом бархате неба яркие близкие звезды. Посвежело, но песок еще отдавал тепло, и мы, перед тем как растянуться у колодца в блаженной истоме, разбрызгали на песчаном ложе несколько пригоршней воды.

Я смотрел на звезды и ни о чем не думал. Гавхар закрыла глаза и не шевелилась, лишь чуть заметно подымалась и опускалась в такт дыханию грудь…

Я чувствовал это в себе и догадывался, что и в Гавхар совершается то же: долгожданный покой, разлившийся по клеточкам и жилкам моего тела, коснулся и души. Теперь я мог вздохнуть свободно, наконец мы не бежали, а просто надо было хорошенько отдохнуть перед завтрашней дальней дорогой, собраться с силами и выйти во что бы то ни стало к реке. Если бы еще голод не мучил так… Но налитый водой желудок чуть притих, а о том, что будет завтра, я старался не думать… Хорошо было лежать в теплой тьме, не чувствовать своего тела — будто плывешь между звездами и землей…

Да, было хорошо, и я вспомнил ласковые теплые вечера в родном кишлаке, молочный свет луны, шелест речных струй.

У нас с Гавхар были любимые местечки, и там можно было сидеть и молчать и слушать реку, ветер, ночь, а из кишлака доносились женские голоса — матери сзывали ребятишек по домам, и в их крики вплеталось далекое блеяние овец и еще ближние звуки — стрекот сверчков, концерты лягушек, крик запоздавшей птицы…

И рождалось сладкое и тревожное ожидание наступающего дня, — казалось, он несет загадочное и волнующее, что-то случится радостное, он не пройдет просто так, он откроет неведомое… Наверное, это и было счастье…

Наутро я забывал о вечерних мечтах, и день пролетал, как обычно, в ребячьих заботах, радостях, играх, ссорах, учебе… А потом снова приходил вечер, и воздух наполнялся ожиданием таинственного, и снова я ждал, чтобы скорее наступило завтра…

— Бекджан, о чем ты думаешь?

— Вспомнил наш кишлак… Как мы там быстро находили реку…

— Да… А я думала о Москве — будем жить там долго-предолго, пять лет… Будем ходить по улицам, где жил Пушкин… Я полюбила его стихи, знаешь… «Я вам пишу, чего же боле, что я могу еще сказать…» Они у меня здесь, — Гавхар тронула рукой грудь…

— А я люблю «Капитанскую дочку»…

— И тебе нравится Маша Миронова?

— Очень… Как она любит Гринева! И сама красивая — у нас дома была книжка с рисунками… Наверное, и в жизни была красивая… А больше всего нравится то место, где Гринев ее из неволи освобождает… Он — герой!

— А по-моему, герой — это Пугачев! Настоящий большевик.

— Разве тогда были большевики?

— Конечно! Они были всегда, только их называли иначе… Но как Гринев освобождает Машу — мне тоже нравится… Если бы у нас все было как у них, правда?

— Так и будет…

Гавхар снова надолго умолкла, смотрела широко открытыми глазами в небо и улыбалась. О чем она думала, куда залетели ее мечты? Что-то было сейчас в ней такое, что я побоялся спугнуть мысли, осветившие улыбкой ее лицо…

Наконец она посмотрела на меня.

— Ты была где-то далеко?

— Я думала о тебе… о нас.

Она приподнялась на локте, склонилась надо мной, лицо ее приблизилось к моему лицу, и я увидел ее глаза — в них был вопрос, и тревожное ожидание, и сомнение, и… свет, вот что было в них.