А покинувший дом только мёртвым, Савелий Тяхт словно передал эстафету странных заболеваний. Сразу после его смерти из города кто-то занёс заразную, как ветрянка, инфекцию, которая вызвала эпидемию, обрушившуюся на дом. Первым её симптомом было непонятное, беспричинное беспокойство, которое выливалось во множество мелких, суетливых движений и облегчение от которого приносила только ходьба. В приступе бесцельной маеты первый заболевший стал бегать по дому, выполняя разного рода мелкие поручения, оказывая услуги, о которых его не просили. Он вызвался разносить почту, отводить в школу детей, опорожнять мусорные баки, гулять с инвалидом из третьего подъезда. А ночью, мучаясь бессонницей, обул легкие кроссовки и бегал по гравиевым дорожкам, пока не уснул на ходу, продолжая двигаться, как лунатик. Уже через день вслед за ним на беговые дорожки вышел весь дом. Всех охватила жажда бессмысленной деятельности. В квартирах переставляли мебель, рассовывали по ящикам вещи, которые перед этим вынули, не находя себе места, измеряли шагами коридоры. Включив музыку, танцевали, как сумасшедшие. Некоторые хватались за ножи, другие, подчиняясь не инстинкту самосохранения, а своей дьявольской заведённости, их обезоруживали. Врач, живший над Савелием Тяхтом, перепробовал все лекарства, сбившись с ног, носился по этажам, колол транквилизаторы, унимая этим свой зуд. Расхаживая по опустевшей церкви, о. Мануил служил молебен за молебном, разрешая на ходу теологический вопрос: если инфекция попадёт на кладбище, и, проникнув в могилы, коснётся жёлтых костей, то будет ли это вторым пришествием? Неусидчивость не пощадила и животных. Белки безостановочно крутили колёса, голуби, не взлетая, беспорядочно махали крыльями, по лестничным перилам расхаживали мяукавшие, будто в марте, коты, а черепаха, упав с балкона, разбила панцирь. Заболевших собак связывали, но в припадке лихорадочной деятельности снова отпускали на волю, чтобы они, скуля, носились по двору. Вдобавок к светопреставлению заразились насекомые. Выползли из щелей тараканы, беспрерывно жужжали мухи, бились о стекло, падая замертво, кружили бабочки, стрекозы, зудели комары, которые не могли сесть, чтобы напиться крови. Хуже того, люди беспрестанно говорили, захлёбываясь словами, будто язык, как невыключенное радио, молол сам по себе. У одних выскакивали отрывочные фразы, односложные восклицания, Нестор лаял, раздавая беспорядочные приказы, которым никто не подчинялся, и с командным видом сновал туда-сюда: «Ты! Стой! Куда? Назад! Замри! Я сказал! Стоять! Нет! Бежать? Стой! Стой!», у других предложение цеплялось за предложение, сливаясь в одно мерное жужжание, монотонно повторяясь, как заезженная пластинка, слетали бессвязные жалобы с уст Саши Чирина, которая раскачивалась в такт причитаниям в кресле-качалке: «О, горькая женская доля, приведшая меня в этот проклятый дом, такую молодую, такую красивую, за что же меня, именно меня, отдали на заклание этому взбесившемуся чудовищу, зачем я вышла за Ираклия, этого пустого, никчёмного болтуна, помешавшегося на искусстве, этого тунеядца, неспособного принести в дом и копейку, чем жить с этим пьяницей, лучше было остаться с выдуманными мужчинами, по крайней мере, всегда остававшимися порядочными, которых, на худой конец, можно было всегда задвинуть, как чемодан, в тёмный угол воображения, не то, что этих несносных, давно рехнувшихся жильцов огромного, угрюмого дома, сующих всюду свой нос, лезущих с безумными предложениями, бредовыми идеями и полоумными рассказами, точно не видя, что превратились в ходячий диагноз, этих чёрствых эгоистов с каменными сердцами — никто, никто из них не может набраться терпения на минуту, чтобы выслушать другого, зато часами готовы слушать себя, и сколько раз я обращалась, как к стенке: «О, горькая женская доля, приведшая меня в этот проклятый дом…» По лестницам извергались потоки ругательств, бессмысленных сплетен, чудовищная брань водопадом перекатывалась по ступенькам, вышагивая по которым, как цапли, бормотали невнятные междометья, точно давились от смеха: «Игы-гы, игы-гы…» или, крутясь «козьей ножкой», трещали, как сороки: «Тре-ре-ре, тре-ре-ре…» Женщины выбалтывали сокровеннейшие тайны, становясь прозрачными, как стекло, мужчины раскрывали свои секреты, делаясь безопасными, как электробритва, и этим можно было легко воспользоваться, если бы все не были заняты только собой.

Дом ходил ходуном. Стояли только лифты, которыми перестали пользоваться. Повсюду устраивали бег на месте, едва не обвалив потолки, до отвращения занимались любовью. Инвалид из третьего подъезда, свалившись с коляски, судорожно дёргал ногами, пока его отец палил в небо из ружья. В часах бешено крутились стрелки, то и дело выскакивала кукушка, а в аквариумах, как заведённые, плавали золотистые рыбки. Казалось, тени сломя голову убегали от предметов, в шкафах за дребезжавшим, словно при землетрясении, стеклом, беспрерывно качали головой китайские болванчики, а от всадников, прыгавших на обоях, как блохи, рябило в глазах. Дом сошёл с ума! Напрасно Нестор, отдавая свои бессмысленные, короткие приказы, ломал голову, как спасти дом, в который вошла чума, напрасно все, как дятлы, вторили ему, заламывая от отчаяния руки: «Как? Как? Как?» Всё было бесполезно! А через неделю всё кончилось, так же внезапно, как и началось. Будто невидимый человек с дудкой увёл за собой страшную заразу. И все ощутили чудовищную усталость, словно рыли огромный котлован, в который хотели спихнуть дом, и не в силах шевельнуться, лежали, как мёртвые, там, где настигло избавленье, а потом ещё долго не могли заставить себя выйти из дому.

Во время эпидемии исчез Ираклий Голубень. Дверь к нему оказалась запертой изнутри, а когда её сломали, то посреди пустой комнаты обнаружили стоявшую на мольберте картину. Говорили, что Ираклий Голубень, спасаясь от эпидемии, переселился в неё. С тех пор картина ходила по дому. Картина как картина, её покупали и продавали, только она нигде не задерживалась, на неё даже бросались с ножом, как на проникшего в дом убийцу, но чья-то невидимая рука каждый раз перехватывала запястье. И когда убедились, что её нельзя порезать на куски, стали пугать, будто с ней опасно оставаться наедине. «Наедине и с собой оставаться опасно», - глубокомысленно изрек Нестор, повесив её в чулан, где последние годы доживал Савелий Тяхт, и, как зеркало в доме покойника, закрыл драпированной шторой. Для Нестора эта картина, проникшая в восьмивратное здание как лазутчик, вместе с красками и кистью, представлялась кусочком страшной, бесплодной пустыни, которая правит вне дома, норовя его поглотить. Он верил, что она переправляет за канал, за которым вместе с разросшимся кладбищем начинаются её владения, как за Нилом — царство мёртвых, куда рано или поздно попадут все. И он догадывался, что человек с дудкой, уведший за собой заразу, был Ираклий Голубень.

Изольда, как некогда мать Савелия Тяхта, заболела последней, и также не перенесла эпидемии. Высохшая, пожелтевшая, с волосами, как у младенца, она стала легче пушинок, которыми были набиты её подушки. Но, оставаясь верной себе, она умудрилась сделать спектакль даже из смерти, сумев напоследок привлечь внимание, за которым гонялась всю жизнь. На смертном одре её окружали врачи, причастивший её о. Мануил, перешёптывавшиеся подруги по церкви, Архип, то и дело поправлявший одеяло, чтобы скрыть вновь проснувшуюся брезгливость, и она чувствовала, что её доконала не старость, а одиночество. Положив руку на Библию в серебряном окладе, которую держала у изголовья, она сделала знак Нестору наклониться, зашептав на ухо: «А ведь Савелия ты убил, чтобы мне досадить…» Нестор отпрянул, его телячьи глаза превратились в бритвы. «Чтобы с тобой не мучился!» - успела прочитать в них Изольда, но с присущей ей всю жизнь твёрдостью повторила: «Нет, чтобы мне досадить…»

Она легла в могилу к мужьям, с которыми раньше ложилась в постель, чтобы найти, наконец, общий язык, разделив их молчание.

После похорон Нестор, не раздеваясь, бросился на кровать матери, с, казалось, ещё тёплыми подушками, долго смотрел в распахнутое окно на одиноко плывшую луну, а потом, выглянув во двор, увидел подростка, опустившего на землю чемодан и задравшего голову на дом, уставившись на него телячьими глазами. Некоторые взрослеют, когда ровесники уже состарятся, Нестор же, наоборот, состарился, когда ровесники только повзрослели. Эпидемия неусидчивости обострила его интуицию, он жил теперь с постоянным чувством давно виденного, зная наперёд, что случится. Будет ли гроза, утащит ли ворону кружащий над домом ястреб, выйдут ли на ночной промысел близняшки, он видел, как разведётся с женой Антип, а Архип женится на своей невестке, как Антип вместо брата пойдёт в семинарию, и о. Мануил перекрестит его на дорожку: «Променял женилку на кадилку!» И как все волхвы, Нестор нес своё одиночество, свою безмерную печаль, выливая её желчью на страницы домовых книг. Он видел, что жильцы поступают вопреки своим желаниям, подчиняясь какой-то таинственной злой воле, будто железные опилки магниту. Какая-то невидимая сила, точно заламывая руки назад, выстраивает их по своей прихоти, заставляя играть роли, которые раздаёт, как маски на карнавале, и которые снимает только со смертью, как это было с Изольдой, когда вместо мёртвой старухи он вдруг увидел маленькую девочку, надувшую губы из-за сломанной куклы. Кто этот пересмешник? Где скрывается? Или он и есть тот зелёный человечек, которого искал Савелий Тяхт?

Но двое в доме зелёному человечку с его неизбывной тоской были не по зубам. Слепило солнце, в траве, как часы, стрекотали кузнечики, отсчитывая короткое летнее время. Лёжа в траве валетом, они пели на два голоса, заставляя утихнуть чирикавших в кустах воробьёв.

– Я люблю твою обрезанную плоть, бараний нос и глаза навыкате!

– А я люблю твои жаркие чресла, твоё лицо, как луна, и чёрные глаза зелёного цвета.

Они не расставались уже вечность.

– А знаешь, - целя пальцем в шагавшую по забору ворону, сказал Исаак Кац, - когда я был маленьким, то ужасно хотел жениться. На тебе.

– А я жду не дождусь, когда ты, наконец, повзрослеешь, - рассмеялась Молчаливая.

И сцепив в траве руки, они образовали букву «И». Орфографический союз оказался к месту, увидев его с высоты птичьего полёта, Исаак принял его за знак:

– Хочешь, повенчаемся?

Молчаливая крепче сжала его ладонь.

– Мне для этого придётся креститься, но ради тебя я готов заложить свою бессмертную душу.

– Тогда зачем откладывать?

Они поднялись, не разжимая рук, и направились в церковь.

О. Мануил был в притворе, и, выслушав, назначил обряд на другой день, а затем с какой-то радостной суетливостью стал доказывать превосходство своей веры, повёл к алтарю, точно хотел подчеркнуть её преимущества богатым убранством, на ходу рассказывая о супружеской верности и священности брачного союза.

– А вам никогда не хотелось изнасиловать малолетнюю?
– вдруг перебил его Исаак.

О. Мануил оторопел.

– А измена? В нас заложено стремление оплодотворить как можно больше женщин. Что же, против природы идти?