Постепенно численник стал его молитвой, его десятью заповедями, его Богом. Записи в нём, случалось, противоречили друг другу, но Марат Стельба и в этом видел символ. «В реке только русло и знает своё место», - крутил он седые усы, поклоняясь самой жизни и её движущей силе — времени. Сверяясь с руководством, он неделями постился, а в полнолуние разговлялся, соразмеряя аппетиты с луной, с которой они вместе росли и были на ущербе.

Так он и жил в скорлупе сегодня, полагая, что выбирать будущее, значит гадать на кофейной гуще, и ему казалось, что он не отличается от окружающих, а стало быть, счастлив.

Авессалом Люсый был молод и ершист. По этой причине в семье его считали паршивой овцой. «Мать от слова “жрать”, отец от слова “триндец”», - огрызался он. Но одной рифмой от близких не отделаешься, и однажды он ушёл из дома. Марат Стельба подобрал его на улице, когда он вместе с кошками мок под дождём в подворотне. Первое время они ладили, но потом Марата Стельбу стала раздражать его практичность. Казалось, они поменялись возрастом, и Авессалом был в два раза старше. «Каждому поколению плевать на другие», - молчал Марат Стельба. Но Авессалом читал его мысли.

– Вот-вот, бедные-несчастные, - брызгая слюной, скалился он, - проели свой хлеб, промотали, профукали чужое будущее, а нам теперь расхлёбывать!
– Марат вскидывал руки, но палача было не остановить.
– Правый сапог от левого не отличаете, - рубил он.
– Тогда лапу сосали, думали, хуже вашего времени и быть не может, а вышло - ещё как!

– И в раю, верно, думают, что в аду сидят, - вставлял Марат Стельба.

Но Авессалом пропускал мимо ушей.

– А теперь локти кусаете, - гнул он своё, - ваши планы так и остались на бумаге, ваши идейки носились в воздухе, да так никуда и не вылились…

– Откуда ты знаешь?
– взывал к милосердию Марат Стельба.

– Знаю, - добивали его, - все вы маменькины сынки!

И Марат Стельба нёс в ванную свою отрубленную голову.

«Война - тоже диалог», - под капель умывальника успокаивал он себя, опустив щеколду.

Проходил час, другой.

– Ладно, не сердись, - раздавалось, наконец, за дверью. — Это я так - мне твоя жизнь, в сущности, по барабану.

Луна была в Рыбах, ночь пришла вперед звёзд, которые были пока бесконечно далеки от своих отражений в воде.

– Хорошо быть приговорённым, - захлебывался желчью Марат Стельба, - знать, что тебя повесят и встретить смерть лицом к лицу. Ночь длинна, можно подвести черту, больше не лгать, не страшиться, не плакать, не надеяться…

– Только не забудь справить нужду, - бурчал Авессалом, беззлобный, как старая крапива, - а то на верёвке обгадишься и сдохнешь под собственную вонь.

Сумрак наслаивался на сумрак, как масло на хлеб, ночь лютовала, и только маленькая, тусклая лампочка над подъездом храбро сражалась с ней.

С тех пор они не разговаривали, оставляя друг другу записки.

«Ох до чё ж ты нерьвный, дядя, - рубил Марата Стельбу размашистый, как сабля, почерк, - чисто муха на стекле!»

«О тебе пекусь», - оправдывался он. Но его приканчивали грамматикой: «Ой тока не нада этова другим задвигай эту фишку а мне лутше бабки оставь!»

И Марат Стельба чувствовал свою вину. Авессалом был его сыном, который после развода взял фамилию матери.

Звёздными ночами Савелий Тяхт припадал к окну и, закатывая к небу глаза, мечтал о Саше Чирина, ужасаясь, что больше её не увидит. Прокручивая в голове их встречу, он тысячи раз проклинал себя за нелепое поведение, мысленно дарил цветы и читал прекрасные стихи, а, когда она пришла к Ираклию за вещами, подкараулил у лифта и неожиданно для себя сделал предложение. «Что ж, можно сэкономить на машине», — рассмеялась Саша Чирина, кивнув на вещи, которые Савелий Тяхт уже с поспешностью заносил к себе.

Жили уже неделю, и невеста пришлась ко двору. Но - наполовину. Чем дальше, тем Савелию Тяхту она нравилась больше, а матери - меньше.

– Она же не умеет готовить. И стирать. Она тебе не пара.

– Хочешь сказать, не чета?
– поправил Савелий, на которого давно взвалили хозяйство, так что он звал себя «подтирушкой». И подумал, что готов вести его за двоих, лишь бы не одному отглаживать под матрасом «стрелки» у брюк.

«И что? — отмахнулась Саша Чирина, когда ночью они занимались любовью, а в промежутке Савелий рассказал про мать. — Я же сплю не с ней, а с тобой». А за семейным обедом рассказала: «Я в мать-цыганку. Ей нагадали, что она будет счастлива с единственным мужчиной. Поэтому она ложилась со всеми подряд. А вставала девственницей. «С тобой ложатся, чтобы облажаться!» - шипели ей вслед, пока она не встретила моего отца». И, уставившись на мать, спросила с притворной наивностью: «А ты, похоже, своего так и не встретила?» Вспыхнув, мать отложила вилку. А вечером предъявила ультиматум.

– Ты послушный мальчик, - обняла Савелия Тяхта на прощанье Саша Чирина. — Хочешь совет? Женись на ней!

И застучала по лестнице каблуками.

– Не можешь помочь — не давай советов! — облаял он захлопнувшуюся дверь, но в глазах у него стояли слёзы.

Дни соскальзывали из будущего в прошлое костяшками на счётах. Летом дом нещадно калило солнце, зимой его камень промерзал насквозь, а осенью мелкий, косой дождь сёк бурый кирпич, смывая облезлую жёлтую краску, и тогда лужи во дворе стояли по колено. Казалось, так будет всегда. Но вокруг дома переменились ветры, надувая, как паруса, его крылья, и он понёсся боевым кораблем. Вокруг судачили о политике, газеты, в которые раньше заворачивали сельдь, теперь внимательно прочитывали. Быстро собрав чемоданы, как когда-то при землетрясении, выехали за океан Кац. В гаражах уже не распивали мутное вино, слушая, как по крыше скребут ветки, а, забыв про машины, спорили, можно ли жить по-прежнему. И Савелию Тяхту казалось, что нельзя. За ужином он, случалось, горячился, доказывая матери какую-то правду, которую сам жадно искал. «Не порти аппетит, - обрезала она. — На ночь философствовать — сон прогонять». А когда Савелий настаивал, добавляла: «Жизнь менять, что у реки русло, или у дома этажи. А огня бойся: мы с тобой внизу, крышка-то всегда останется, а вот сковородка подгорит». Дом, между тем, менялся на глазах. В подвалах вместе с крысами, как злые духи, ночами появлялись бомжи, а чердаки, на которых раньше прятались дети, швыряя снежки в прохожих, облюбовали наркоманы. В квартиры врезали хитроумные замки, а в парадных, точно осаждённые в восьмивратной крепости, установили железные двери с домофоном. На углу, посреди дома, заплаткой, поставили магазин, освещённые витрины которого набили пластмассовыми манекенами с глянцевой рекламой в руках. Поначалу жильцы специально обходили дом, чтобы на неё поглазеть, но вскоре, привыкнув, перестали обращать внимание, как раньше на газеты, из которых ребятня сворачивала себе пилотки. Магазин приобрел Викентий Хлебокляч. И это изменило его семейное положение. Теперь он часто бывал дома, и жене, которая нянчилась с двумя детьми, пришлось оставить старшего — Дементия Рябохлыста. Но она не могла простить мужу эту потерю и перебралась в седьмой подъезд, в квартиру, которую занимало семейство Кац.